Очерки Ивана Яковлевича ⇐ Литературный клуб (публикации авторов)

[Ваше благородие]

Очерки Ивана Яковлевича

Памяти Л.Т.

Достигнув пенсионного возраста, Иван Яковлевич резко, без раздумий оставил пост главного редактора жур­нала и ушёл на заслуженный отдых. Это была его заветная мечта, о ней он не раз распространялся на редакци­онных планёрках и даже готовил себе основательный плацдарм: дачный дом, в огороде цветы и грядки лука и даже, кажется, плантация кукурузы. Семья осталась в Москве, а Иван Яковлевич переселился «в джунгли» и зажил полноценной жизнью заслуженного пенсионера.
Творческие связи с редакцией не прервались. По-прежнему, почта каждый месяц доставляла коричневый кон­верт с рукописью. Гонорар полагался почти что символический, сам Иван Яковлевич говорил о его назначении «для поддержания штанов», хотя все понимали, что не только штаны, но и авторское самолюбие поддержива­ла причитающаяся ему небольшая сумма.
Маленькие эти произведения и очерками-то назвать было трудно. Скорее, это были короткие, в полторы-две страницы на машинке этюды, одинаково похожие на былину, репортаж и портретную зарисовку. Иван Яковле­вич присылал их регулярно, раз в месяц. Каждый раз придумывал себе новый псевдоним. Где-то на послед­них полосах в подвёрстке для него отведена была специальная рубрика вроде «Современность в лицах».
Обращало внимание, что после переезда в сельскую местность в его сочинениях проступил мелкобуржуазный оттенок. На смену железнодорожным стройкам и знатным стахановцам пришли совсем другие темы: надёжность висячих замков, ранние всходы зелени, ремонт крыш и заборов. Сожаление о яблонях, вырублен­ных для ухода от налогов. Скорбь по раздавленным автомобилями курам. Однако нет-нет да накатывали но­стальгические настроения, он перелистывал старые блокноты, и появлялись зарисовки об альпинистах, погра­ничниках, спасателях. Под его пером оживали передовики производства, люди необычной судьбы или редкой профессии, уголки красивой природы, причём мастер умело вставлял одно в другое. (Он всё-таки не по­следний был член в Союзе журналистов СССР).
Иногда подолгу не было у нас вестей от Ивана Яковлевича, и когда приходил очередной конверт, мы затаив дыхание углублялись в содержимое. Чем на сей раз вдохновился автор? Как правило, спокойно улыбались: какой замечательный этюд о верховой езде! Ну, значит, писатель здоров и бодр духом. Забился в деревню наш ясно­полянский старец и знай себе пописывает.
Но проходил месяц, и вдруг в очередной рукописи обнаруживаем, например, такое: «Прохоров нечаянно уда­рился головой о талреп и на секунду ослеп от боли. Как назло в медсанчасти не оказалось нашатыря». Ба­тюшки-светы, хватались за голову самые прозорливые, а ведь это сигнал тревоги. Впору было всей редакцией садиться в электричку и ехать к затворнику на фазенду. Истина выяснилась позднее. Это не Иван Яковлевич треснулся головой (о шлагбаум, кстати) — не он, а местный активист дачного кооператива, злоупотреблявший своим положением сборщика членских взносов. Поделом же ему, думали мы и радовались, что Иван Яковлевич творчески использовал данный курьёз, вплёл лыку в строку и продолжает наслаждаться жизнью.
Иногда ни с того ни с сего менялась стилистика его псевдонимов. То были Пустяков, Крылечкин, Жуков-Майский, и вдруг он стал подписываться Изжогин, Бессонов, даже Бана́ускас. Плохо дело, догадывались мы. И вправду, за некоторой игривостью первомайского очерка г-на Банаускаса скрывалась разыгравшаяся печень.
Однажды в категорической форме Иван Яковлевич потребовал (пришла телеграмма) заменить фамилию ге­роя, вместо Нетужилов вдруг обозначился Бровман, вот и гадали мы в редакции, что могло бы с Иваном Яковлевичем приключиться, чтобы сразу уж и Бровман? Не мог не знать Иван Яковлевич, что этот каприз вле­тит в копеечку — ведь рукопись ушла в набор. Предположили, что обчистили его дачный дом. И почти попали в точку: невдалеке от местожительства шефа решили открыть городской мусоросжигательный поли­гон. Этот возмутительный проект видимо и всколыхнул фантазию Ивана Яковлевича, вследствие чего в очерке появился ударник труда Бровман.
Забегая вперёд, скажу, что протесты дачников ни к чему не привели.
Своё перо, меткое, вострое, как маленький гарпун, ветеран журналистики так и норовил вонзить в какую-нибудь животрепещущую тему. Зная склонность Ивана Яковлевича к некоторым безобидным клише, мы вся­кий раз приглядывались к ним, пытаясь угадать, как обстоят дела, не скучает ли почётный автор по команди­ровкам в Норвегию и в Штаты, не грезит ли новыми журналистскими расследованиями. Если, например, «в ту ночь археологам буквально не сиделось на месте», значит, Ивану Яковлевичу напомнил о себе синдром, харак­терный для малоподвижных работников умственного труда. Возможны были и другие варианты: «Похлёбкин пытался унять дрожание пальцев (пульс в висках)» — это означало, что накануне отшельник слишком усердно «работал с документами» и поутру, взглянув на письменный стол, смутился и теперь недоволен собой. Иван Яковлевич всё-таки был очень городским человеком и трудно было порой разобрать, что он там поделывает вдали от цивилизации: копается в саду и наслаждается творческим уединением или бурчит и полон антиперестроечных мотивов. Его все любили, он привык быть в центре общественных процессов и процедур, привык вращаться среди своих героев, записывать их сокровен­ные мысли и срочно передавать их бумаге — вот к чему привык наш Иван Яковлевич.
А бумага сообщала нам много больше, чем читателям журнала. Если написано «Прохоров вдыхал морозный воздух полной грудью», значит, шеф в очередной раз бросил курить, и теперь полон надежд. Но пройдёт время, он в задумчивости щёлкнет зажигалкой — и надежды на здоровый образ жизни улетучатся («Из окон вдруг по­валил плотный серый дым, и тогда Прохоров услышал крик ребёнка»). И появится вот этот материал о пожаре в Доме Культуры речников. Сюжеты выбирались самые разнообразные. Насторожило, помню, что альпинисты Ивана Яковлевича шагали в гору, и одного снесло в ущелье, он, правда, отделался вывихом лодыжки. Но и тут обошлось: выяснилось, что Иван Яковлевич ночью в отхожем месте выронил фонарь — вот и больно споткнул­ся в темноте. Это были чьи-то полузабытые записи о штурме Алатау в 1977 году. Они таки дождались своего часа.
Когда он занимал кресло главного редактора, со всех концов страны шли к нему письма о геройских буднях простых тружеников. Как он сумел впрячь самую уважаемую часть человечества в салазки своих литератур­ных опытов, осталось вечной загадкой. Не было у Ивана Яковлевича видов на писательское признание, человек он был скромный, хотя и отчаянный. Пишущая машинка «Консул» всегда была при нём, он чуть что залегал за неё и бросался строчить, увековечивая активного героя современности. Впрочем, нет, такое сравнение слишком воинственно, а Иван Яковлевич был добродушнейший человек, даже удивительно, как он столько лет руково­дил нашим сумасшедшим домом. Его, повторяю, все любили, даже подковёрные интриганы и издательские осведомители.
Что там случилось в деревне с Иваном Яковлевичем, недоумевали в редакции, читая о драгоценных камнях или многословное рассуждение о длине экватора? В коридорах и кабинетах догадывались, что у Ивана Яковле­вича опять оторвалась с привязи и сбежала любимая собака Дон, вот поэтому и интерес к длине экватора (как был и раньше к кошке, которая притопала в родной Улан-Удэ из Приднепровья), но как только собаку найдут и вернут владельцу, так он пришлёт в журнал эссе о коротких поводках и о тоталитарных сектах.
С возрастом человек, даже самый представительный и сановитый уменьшается в размерах, просто это редко замечают со стороны, а человек и вправду умаляется — не всегда комплекцией, но обязательно кругозором. Впадает в детство, точнее и не скажешь. Его интересы делаются ребяческими, важным становится потеря перочинного ножика и безраз­личным кризис коммунистической власти. Синички в саду выглядят куда актуальнее, чем биржевой курс и полёты в космос. Неутешительный прогноз погоды полностью подчиняет воображение и волю. В полной ли мере это относилось к Ивану Яковлевичу, не берусь судить. Однако уверен: сколько бы ребёнок ни выдавливал старика, каждый оставался при своих. Чем бы дитя ни тешилось, ветеран не сдавал позиций. Как ни сжимала, ни плющила его старость, Иван Яковлевич находился в прежних интеллектуальных габаритах.
Очередной очерк Ивана Яковлевича — об испытателях батискафов — походил на элегию в прозе. Перед тем как написать его, Иван Яковлевич даже отлежал в больнице с диагнозом гипертонический криз. Мы очень вол­новались, экипаж подводников тоже. Всплывали рыбы подсознания. Всплыл министерский чиновник-бюрократ по фамилии Курдюченко, его антинародная позиция была успешно разгромлена, и подводные аппараты запу­стили в серию. Но вот письма прекратились... Признаюсь, в редакции как-то уже и забывать стали Ивана Яковлевича. Потом — телефонный звонок от семьи. Секретарша подняла трубку и вскрикнула.
В осиротевшей пишущей машинке оказался вставлен лист бумаги — так обнаружился неоконченный очерк Ивана Яковлевича. Последний. Трудно было и представить, откуда он взял факты и прообразы: мужественная советская девочка (её зовут Феня Крышкина) заблудилась в лесу и пытается определить, в каком направлении двигаться. Но оказалось, мох на деревьях растёт не с севера, как в учебниках природоведения, а по-разному, где как придётся. Или вообще мох на деревьях не растёт. Девочке страшно, ау! — она зовёт маму и папу, плачет, но ответа нет. Вдруг в небе трещит вертолёт. Сброшена в чащу верёвочная лестница, и девочка Феня (Крышкина) с заплаканным личиком изо всех сил повисает на ней. Ей совсем даже не жалко оставить на земле корзинку с грибами. Она вцепляется в деревянные досточки, перебирает ножками, а ветер усиливается, верёвки раскачиваются: сла­бые пальчики Фени почти соскальзывают, но она уже над шелестящими вершинами деревьев и упорно караб­кается выше и выше, и вот, кажется, пришло спасение...
Последний очерк Ивана Яковлевича так и остался болтающимся в воздухе. Верёвочная лестница и вертолёт, вероятно, было последнее, что промелькнуло у него перед глазами.
Ни у кого не поднялась рука составлять для журнала расширенный некролог, ограничились обычным «Ушёл из жизни» и двумя датами, без указания заслуг и титулов.

[водица]

Пора переходить к более крупным формам ...