Мобильная версия
«Однажды я грёб за «Динамо» в индивидуальном зачёте…»
Начало было положено. Но тут я отодвинул клавиатуру и задумался. Фраза мне не нравилась. Что-то в ней было порочное, сквозила какая-то лукавая недоговорённость. После некоторых раздумий я дописал:
«…на речных просторах, где имела место зимняя Спартакиада коллективов физкультуры, приковавшая к себе многолюдных болельщиков за водные виды спорта».
Теперь совсем другое дело! Вступительная фраза обогатилась нетривиальным видением проблемы, засверкала контрастами различных лексических пластов. Однако, перечитав это несколько раз, я вдруг обнаружил совершенно недопустимый в художественной прозе канцелярит. Жуткий, противный, как прыщик, канцелярит. Он не сразу бросается в глаза при беглом прочтении, в этом его коварство. Короче говоря я решительно вычеркнул про «речные просторы», и все стало на свои места.
Казалось бы, задана нужная тональность произведения, намечен внутренний ритм и, я бы даже сказал, очерчено некое лексическое пространство, в пределах которого художник изыскивает подходящие изобразительные средства. Обозначилась худо-бедно и архитектоника произведения.
Выразительность первых строк свидетельствовала, что автор находится на верном пути. Но не успел я перевести дух, как появилось новое сомнение: а не слишком ли я выпячиваю свою роль в гребле? Когда знаменитый спортсмен открыто похваляется своими достижениями, читателю становится неловко за своего кумира. Это может снизить духовно-воспитательное значение книги. Перемарывать начало? Но ведь это титаническая работа и, кроме того, можно утратить с таким трудом найденную задушевную нотку повествования. И все-таки выход нашелся!
"Гребя за «Динамо» восьмым номером, мне виднелось напряжённое лицо нашего рулевого Ломтева Андрея Авксентьевича».
Хитроумный синтаксический трюк позволил убить, что называется, двух зайцев. Скромно отодвинув себя на второй план, я ненавязчиво акцентировал внимание читателя на другом персонаже. Указал на истинного вдохновителя и организатора наших гребных побед Ломтева Андрея Авксентьевича. Он прожил большую и нелёгкую жизнь. Уже первые юношеские гребки маленького Андрюши обещали, что из него вырастет выдающийся мастер спорта. Настоящий русский мужик с веслом! Чтобы не забыть, я внес это соображение в рукопись и слегка развил его, закончив так: "Плох тот гребец, который не гребёт, а мечтает».
Спортивная проза требует переработки огромного фактического материала, причем у писателя нет права на неточность. Когда же, ёлки-палки, происходили описываемые события? Тут я отодвинул клавиатуру и стал напряженно вспоминать легендарную Спартакиаду, на которой грёб за «Динамо» восьмым номером. Имена и даты путались в сознании, что вполне простительно человеку, прожившему не один десяток лет в Большом Спорте.
Вспомнил! Был как раз 1990-й, когда Франц Беккенбауэр ушел с поста тренера сборной ФРГ.
Я решился на небольшую ретроспекцию, чтобы дать отдохнуть читателю от гребли за «Динамо», где я грёб восьмым номером. Вспомнилось вот что:
«Когда Франц Беккенбауэр покинул сборную, я остался почти в полном одиночестве. И стал подумывать, уж не покинуть ли и мне её вслед за Францем… Для этого поднакопилось достаточно много формальных оснований».
Сразу почувствовалось дыхание эпохи. Конкретика пространственно-временных связей стала тем каркасом произведения, без которого факты и речитативы распадаются на бессмысленные гармоники замкнутых платонических сущностей.
Отодвинув подальше клавиатуру, я пытался трезво оценить последнее высказывание. Нет, оно никуда не годилось! Автор впал в другую крайность. Ложно понимаемая скромность может погубить всё дело. «Самоуничижение, плаксивая кротость противоречат самому духу спортивных соревнований, - учил Пьер де Кубертен. – Нужно быть быстрее, выше, сильнее природной совестливости…». Не в силах подобрать нужные слова, я решил вычеркнуть из книги дорогое для меня воспоминание. Одно могу сказать, положа руку на сердце: если бы не Франц, я никогда бы не грёб за «Динамо» восьмым номером на водной Спартакиаде! И это отнюдь не преувеличение…
Споткнувшись на ровном месте, я извлек для себя хороший урок. Писателю очень важно уметь самому себя редактировать.
Память подбрасывала новые и новые драматические эпизоды из моей богатой спортивной биографии. Я ввёл в текст другое отступление с той же целью -- немного отвлечь читателя от утомительной гребли за «Динамо»:
«Приходилось мне и боксировать с Теофило Стивенсоном. Я боксировал, повторяю, вместе с ним, а против нас выступал мой сосед по даче Ломтев Андрей Авксентьевич. Негодяй, каких поискать Еще малышом он обещал вырасти в выдающееся ничтожество.. Настоящий русский жлоб – косолапый и с папироской за ухом!.. Теофило и я выиграли тот бой. Теофило посоветовал мне уйти в греблю, а сам присел на пятнадцать суток. Ну а я, помнится, получил от соперника тяжелую травму ногой пониже спины».
Нет, про боксёрский поединок вышло как-то… беззубо. Книжка что-то не заладилась. Всему виной высочайшая требовательность к себе ( у меня ее хоть отбавляй!) ну и частично подводит память: ведь я прожил в Большом спорте долгую, плодотворную жизнь. Впрочем, я продолжил:
«С таким диагнозом, как у меня, спортсмены обычно отбрасывают коньки на гвоздь или вешают копыта под кровать. Похожее со мной случилось в Мюнхене, где не сыщешь рубанка обстругать скамейку запасных…».
Нет, нет, стоп! Я отодвинул клавиатуру. Несмотря на очередную неудачу, попробую объяснить, чем я руководствуюсь в борьбе за чистоту русского языка… Фразы типа «Гандбольная бита летит со скоростью 350 километров в час» набили оскомину, пусть даже это и чистая правда. Спортивные издания кишат подобными штампами. Обострённая взыскательность заставила меня вычеркнуть фрагменты и других полузабытых воспоминаний. Эпизод с уронением штанги на нянечку мне показался слишком легковесным, а марафонский заплыв на Яузе – размытым и суховатым.
Умение автора себя редактировать себя чрезвычайно важно. Муза редактора соперничает с музой писателя и чаще всего указывает ей на дверь.
Вновь и вновь, отодвинув клавиатуру, я перечитывал первые страницы книги. Неумолимый редактор, действующий внутри меня, постепенно вытеснил автора из творческого процесса и стал овладевать ситуацией. Отсекал от повествования фразу за фразой, ампутировал один абзац за другим. Словесные конструкции напряглись в ожидании суда (оксюморон неглуп, серьёзен, лупоглаз; синекдоха в чужом лоскутном одеяле; таится одинокий старичишко-плеоназм в толпе немногословных, образных деталей): нет, отовсюду извлекала их на свет карающая десница редактора! Мой строгий партнёр истреблял неудачные эпитеты и гиперболы, удалял табуцизмы, ампутировал признаки ходульности, прижигал вторичность, жестоко расправлялся с непечатными и прочими второстепенными членами предложения.
В конце концов от рукописи осталось вот что:
«Однажды я грёб за Динамо».
Точка! Что ж, как говорится, ни добавить, ни убавить. За эту чеканную фразу стоило побороться, извести, как говорил В. Маяковский, «тысячи тонн словесной руды». Оставшиеся пять слов наиболее точно отражали авторскую задачу. В них сфокусирована квинтэссенция моего повествования. Они годились не только для начала книги. Эта строчка могла служить эпиграфом, прологом и эпилогом одновременно, а заодно завязкой, кульминацией и развязкой. На долю писателя редко выпадает такая удача. Вот она, заслуга внутреннего редактора: он не дал автору растечься мыслью по древу, а максимально сконцентрировал его творческие усилия.«Однажды я грёб за Динамо»… Удивительно, но мне вздумалось попереставлять слова с места на место, проверяя фразу на слух. На глазах рождалось лёгкое, поэтичное продолжение темы Большого спорта. Я любовался своей находкой, поигрывал словами, перебрасывая из руки в руку, как жонглёр-иллюзионист; они вспыхивали разноцветными искрами, словно узор в калейдоскопе, а я ласкал, согревал их, и они благодарили меня упоительным ощущением новизны рождающихся ассоциативных цепочек:
Однажды грёб я за «Динамо»,
Сосредоточенно- упрямо.
Грёб за Динамо я однажды,
Изнемогающий от жажды,
Однажды я за «Динамо» грёб,
Как водосмеситель и водохлёб.
Грёб я однажды за «Динамо»,
Не выпив перед тем ни грамма.
Сосредоточенно- упрямо.
Грёб за Динамо я однажды,
Изнемогающий от жажды,
Однажды я за «Динамо» грёб,
Как водосмеситель и водохлёб.
Грёб я однажды за «Динамо»,
Не выпив перед тем ни грамма.
Как видим, трехмерный континуум раздвигается, и вещь как бы выходит за рамки прозаической протоскорлупы, одухотворённая отчасти загадочностью сюжетных коллизий, а кое-где и умилительной непредсказуемостью фабулы.
Однажды грёб за «Динамо» я,
Ох, разболелась спина моя!
За «Динамо» однажды я грёб
Под недоброжелательный трёп
За «Динамо» однажды грёб я,
Пустая башка твердолобая
Грёб за «Динамо» однажды я,
Проклиная мгновение каждое…
[/color]Ох, разболелась спина моя!
За «Динамо» однажды я грёб
Под недоброжелательный трёп
За «Динамо» однажды грёб я,
Пустая башка твердолобая
Грёб за «Динамо» однажды я,
Проклиная мгновение каждое…
Пора было ставить точку. Книга, бесспорно, удалась. Но выпустить её в свет я так и не решился. Из-за опасения, что она утонет в море псевдоспортивной макулатуры. Это было бы величайшей утратой для отечественной мемуаристики.
© Б-къ
