Дело было в Ба́былях

Петух у Натейки был… не мечта. Ни виду, ни звуку особенного… Но кур топтал исправно. Всех семерых. Хоть и по-старчески конфузливо, но и по-старчески ж упорно. И на третий, и на пятый раз не сдавался, пока не взберётся по полной программе. Бедная квочка под ним уж и дышать забывает, и выспаться успевает, а Ефрейтор всё направление борозды по прежним маячкам ровняет, нивелирует… Но к вечеру со всеми своими семью невестами непременно справится.
Ему потому и имя такое было — Ефрейтор. Ефрейтор Збруев. Потому что всего лишь семь невест у него осталось. Не то, что в прежние времена, когда и Бабыли, и двор Натейкин, и сам петух были полны жизни… и имя петуху было Поручик Ржевский.
Это дед Нарыльник имена ему давал. Витька Нарыльник. Тот тоже, как и Ефрейтор, что б в этом мире ни происходило, а завсегда к вечеру свою задачу дня исполнит — свою пол-литру на рыло нароет. И к общему вечернему собранию Бабылей является уже не Нарыльником, а Урыльником. Хоть часы проверяй. До пятнадцати ноль-ноль ещё Нарыльник, а как часы пробьют три раза — уже Урыльник.
— Это вам, — говорит, — пятнадцать ноль-ноль, а для меня уже пятнадцать раз по сто.
Шутит, конечно.
Всё по тем ещё маячкам выцеливает, нивелирует…

Тут тоже… дело такое… Пока колхоз ещё был жив, и Бабыли именовались гордо Смычкой… По полному-то — Смычкой между городом и деревней… или наоборот?.. Это потому что на Бугае — это ерик, на котором Смычка-Бабыли стоит — потому что на Бугае стали строить насосную станцию для системы орошения… Тогда Нарыльника звали Надыбом. И мотался он между местными и приезжими на своём пук-пуке — это он так Владимирец называл — и ещё метров за пятьдесят спрыгивал с тракторишки на полном ходу… Подбежит, имущество своё ладошкой правою поддёрнет да и как грянет шёпотом на всю округу: «Слышь? Слышь! я тут надыбал, где сейчас…» Приезжим сообщал: «Я тут надыбал, где самурая выгоняют… Но только на обмен!..» А с местными делился громогласным секретом: «Надыбал, где за самурая можно жилу взять!!!..» И хотя практически никто не понимал, кто такой есть самурай и за какую жилу его необходимо брать, но приезжие всегда были достаточно пьяны, а у местных ударными темпами появлялась электропроводка.
Пришли иные времена.
Насосную так и не построили. Колхоз москвичи раздербанили-расчубайсили. Пук-пук остался без солярки. И Надыбал стал уже не ездить, а бегать, и кричать не «надыбал», а «нарыл». А однажды… Когда уже и нарывать стало нечего. Когда за москвичами и областные дорыли остатнее да и скрылись с глаз долой. Как раз минут за пять до пятнадцати ноль-ноль. Нарыльник приоткрыл своё то око, что не до конца ещё осоловело. Окинул всех четверых из кворума Смычки рентгеном. Да и промолвил, уходя в нирвану, изрёк неожиданно тихо:
— Бабы ли?!..
И не стало больше Смычки. Появились Ба́были.

А петух у Натейки был, конечно, не мечта.
Но у других-то и такого не было.
С окончанием Смычки во всех Бабылях — за исключением Ефрейтора с его невестами — из живности осталась лишь Муська-на-Нюське.
Когда-то Аннушка была красой. Особливо же красива косой. До колен вороная спускалась.
Каждый день ходила Нюра в баню. Мыла свою роскошь сывороткой да протирала желтком белого яйца от черной курицы.
— То она тебя и согнула! — насмехается жидкогривая Натейка. — Это ж надо такую тяжесть на себе беспрестанно таскать!
Ася ж ходит буквой «г».
— Так что маху дали твои родимые. Тебя Галюсей надо было назвать…
— Ага! — подхватывает Надыбал. — И фамилию дать Тренога.
На бадик опираясь передвигается Нюся. А на крестце у неё восседает Муся. Тоже совсем уже старая. Даже когти истёрлись. Чем только и держится?
Натея говорит:
— Приросла.
А Надыбал шепчет громогласно:
— Я надыбал! Эта кочерыжка — биоробот. А Муська у них — мозг. Она и управляет. Силой мысли!
Ульяна ж только усмехается.

Ульяна всегда лишь усмехается. Но все её боятся и сразу замолкают.
Родилась она недоношенной. И как её ни шлёпали повитухи, новорожденная не подавала ни звука.
— Партизанка какая-то! — проворчала в сердцах главная пупорезка, утирая пот со лба.
— Ульяна! — простонала роженица. — Громова…
Шутила, конечно.
— О! гляди!.. — воскликнула тем временем другая пуповязка. — Зазыркала!!.. И глазёнки — что твои угольки… Точняк Ульяна.
А мать её хоть и шутила, конечно, но в тайне всё-таки надеялась, что Ульянка вырастет здоровой во всех смыслах, полной жизни да и заводной. Что твоя та Нонна Мордюкова.
А та выросла неубиенной. В Смычке-Бабылях смеялись: «Ну… если в кошке девять жизней, то в Уляьнке — все девять кошек уместились. Непонятно только — как? Она ж и котёнка не переросла…»
Может, потому они — Анютка с Ульянкой — и тянулись к Натейке? Ведь та была копниста. И каждая грудь — что твой совсем не малый сноп... И пахло от неё хлебом, как будто она только что заваривала хрюням обойку.
Хотя на Бабылях давно уже забыли времена, когда по улицам сновали ребятишки, а по дворам визжали поросята…
Давно, давно уж в Бабылях из живности осталась лишь Муська-на-Нюське Ефрейтор Збруев с его семью невестами.
А может и потому всё население бывшей Смычки собиралось по вечерам у Натейки, что только здесь ещё и можно было услышать деревенские звуки — клохтанье курей да петушиный клич? Как знать, как знать…

А тут Сабрина заявилась. Натейкина внучка. И петушка с собой привезла.
Сильвестр был в пару раз меньше Збруева. Серебристо-белый. Точно из дорогого мрамора выточенный. Но какой-то весь… недостаточный. Хвост коротенький. Головка маленькая. Крылья недоразвитые… Зато ноги и шея — длинные, как у моделей. Ан… оказался бойцовой породы.
Пока внучка с бабкой таскали пакеты да коробки из «крузака» в дом, Сильвестр выбрался из клетки да рванул на задний двор наводить свои порядки.
В самый разгар битвы петухов Нарыльник подоспел. Сорвал с ноги чувяк да и пульнул в драчунов. Сильвестр хоть и казался выточенным из дорогого мрамора, но ножки в миг протянул.
Сабрина наорала на всех. Развернулась и тотчас умчалась восвояси.
А Збруев потом три дня на выгребной яме помирал. Не ел, не пил — беседу, видать, вёл со своим птичьим богом. Но таки вымолил прощенье, оклемался.
Но с тех пор голос у него изменился. Начинает-то — как обычный петух. А потом сбивается на человеческий хохот.
Невесты его сперва дичились, но после пообвыклись.
И всё пошло бы своим чередом, но кто-то из заезжих снял то, как поёт Ефрейтор Збруев, да и выложил в Интернет.
И хлынули в Бабыли любопытные.
Потом разнюхали и то, что на Бугае рыбалка отменная, а по осени в околках и ежевики, и грибов навалом…
Так что Бабыли уже седьмую некогда брошенную хату под мотель переоборудуют. И занимается этим Сабринка. Она окончательно на родину вернулась. Детишек привезла…
За ней и другие потянулись.
Так что "когда петух клюнет" — это не всегда плохо, нет, не всегда.

Patriot Хренов: чтоб в этом мире ни происходило
Что б (лучше — что бы).

Завада, спасибо! Спешу исправить.

Дело было в Ба́былях ⇐ Литературный клуб (публикации авторов)