Пишем рассказ (Вып.4) - "Усадьба"

"УСАДЬБА"

***

В раскрытое окно вливалась ночная свежесть. Вдалеке, над лесом ухнул филин. Речка, переполненная лунным серебром, неспешно и задумчиво несла свою медленную воду мимо яра, где горел костёр, и в густой тишине слышны были крики деревенских мальчишек, выводивших коней в ночное.

Бабочка влетела на свет, и закружила под кружевным абажуром.

- Да уймись ты, ей богу, Осип Борисович! Не хочу больше…! Да, и, поздно уже, а мне завтра с утра - в уезд нужно, к нотариусу…

Лев Онуфриевич Зюзюкин отодвинул колоду карт, и попытался подняться. Зацепившись пуговицей за свисающую бахрому, он едва не увлёк за собой скатерть, на которой возвышался опорожнённый штоф. Венские бокалы жалобно звякнули, и вместе с серебряным блюдом наполненным сёмгой, лимонными дольками и зеленью, угрожающе сдвинулись с места вслед за грузным телом гостя…

- Сидеть! - возопил опьяневший Осип Борисович,- Ну ещё! А ? Ещё один кон распишем под девяточку, и всё! Последний!

- Уволь! Уволь дорогой…
- А я говорю ещё-о-о-о-о-д-и-и-и-ин! - хозяин дома покачиваясь приподнялся, собрал карты, и не тасуя начал сдавать,- Лёва… Ну, хочешь на интерес? Хочешь?

- А на усадьбу?! – затаил дыхание Зюзюкин, отцепляя пуговицу от бахромы, и хитро прищурился, оттопырив ус.

- Легко…! - простодушно улыбнулся Осип Борисович Додонов, и через двадцать минут стал бездомным...

Сообщение **Марго** » 04 апр 2014, 21:40

Как ни старался Лев Онуфриевич сдержать свою радость, но все-таки победное «ура!» против его воли вырвалось на свободу и заплясало между дворовыми постройками старинной усадьбы, в которой счастливо прожили свой век предки Осипа Борисовича до пятого колена. Усадьбы, обреченной теперь на туманное будущее с ее новым хозяином.

Дремавшая на крыльце дворовая девка Дуняша, разбуженная этим криком, резво подбежала к окну и тут же смекнула что к чему, лишь полминуты понаблюдав за происходящим в уютной зале.

— Что же теперь будет, — охнула Дуня, — ведь вместе с домом этот старый осел проиграл и меня…

Горько рыдая, упала она прямо в кусты жасмина, что празднично разрослись под окошками усадьбы и источали немыслимый аромат французских духов Jasmin de Nuit (который, между прочим, известен как сильнейший афродизиак).

Теплая уже по-летнему земля, будто откликнувшись на рыдания Дуняши, задрожала под копытами приближающегося скакуна. Это здешний конюх Кузьма возвращался из ночного на любимой кобыле барина Манюсе. Скакуном ее можно было назвать, конечно, весьма условно, потому что скакала-то она еще под папашей Осипа Борисовича, а теперь лишь мирно доживала свой век, кушая дармовой овес и со вздохами вспоминая былые времена.

— Мать честная, что за хрень? — по-простонародному удивился Кузьма, когда Манюся чуть не наступила на чьи-то ноги, торчавшие из куста жасмина.

...Через мгновение хрень зашевелила ногами, поднялась на четвереньки, и попятилась задом, освобождаясь от жасминовых зарослей…

-…И что ж, таперича-то, будет с нами? – запричитала Дуняша, закончив излагать горькую правду о случившемся, - И как же-шь быть-то нам, Кузенька-а-а-а? А, ведь, обещал барин-то Осип Борисыч! И свадьбу к Покрову, и землицы в низинке у самой реки! И вольну-у-у-ю-у-у-у…!

- Н-да… Дела-а-а! – Кузьма сорвал цветок жасмина, и задумчиво растирая его на мозолистой ладони, принюхался, - А когда, говоришь, обещался?

- Хто? Злыдень-то? Зюзюкин? - всхлипнула Дуня, размазывая слёзы по щекам,- Да завтра же в полдень, сказал, воротится осматривать усадьбу чтобы к вечеру сделать опись дарственную.

- Тэк-с, тэк-с… Значит, завтра…

Парень сдул с ладони цветочные лепестки, и хитро улыбнулся:

- Значит, говоришь, завтра в полдень…?

- Ага! - доверчиво подняла взгляд Дуня, - И животину, сказал, самолично перещупает, и хозяйство посмотрит, и весь струмент, и угодья, и закрома.

Кузьма обнял невесту, нежно успокаивая её, и ласково зашептал:

- Ну не реви, не реви Дуняша! Ну чего ты, моя хорошая? Иди… Иди ко мне… Иди-ка, чего скажу…

- Ась? - неумело скрывая смущение откликнулась девушка, по-детски насупилась, и положила голову на широкую молодецкую грудь, - И што так долго был-то? Соску-у-у-училась, ведь, я.

Куст жасмина качнулся, и замер…

Солнечный свет постепенно залил окрестности, и наполнил будничными хлопотами устоявшийся деревенский уклад. Издалека призывно доносился звон благовеста, возвещая прихожанам о скорой обедне. По небу нестройной цепью потянулись белёсые кучеряшки. Жизнь лениво и неспешно тронулась с места. Всё вокруг задышало и задвигалось привычным, размеренным темпом, словно неведомый мастер запустил свой отлаженный вековой механизм.

Лишь усадьба Осипа Борисовича Додонова притихла в напряженном предчувствии. Сам барин, незлой и открытый человек, безучастно отстранился от событий. Перемежая военные команды из своего далёкого прошлого, с модными ныне нигилистическими терминами, он лежал на диване, и выкрикивал в потолок:

- Отставить объективную нравственность…! Ать-два! Всё иллюзорно, господа! Идеи прогресса? Долой идеи! Шашки наголо! Цепью! Пли! Суета-а-а-а…

Породистый хряк Бондюэль тревожно прислушался, просунул широкий пятак под дверь свинарника, и начал выгребать опилки и землю. Заметив это и почуяв недоброе, рыжий дворовый кот Чуня пробрался в амбар, где презирая всех, и особенно хозяйского пса Трезора, принялся отважно и безжалостно уничтожать запасы колбасы.

-…А получится? – вновь выбираясь из жасминовых зарослей вслед за женихом, спросила разрумянившаяся и успокоившаяся Дуня, поправляя сарафан.

- Ещё как получится! Только делай всё, как я скажу! - Кузьма поправил кепку, и поцеловал невесту,- А к Покрову, как и планировали! Ну а к Рождеству…

Внезапно лицо его вытянулось. Он запнулся, и замолчал, с открытым ртом взирая на то, как заскучавшая и объевшаяся жасмина Манюся…

Сообщение **Марго** » 04 апр 2014, 21:46

Обкушавшаяся жасмином Манюся попыталась заесть этот приторный цветок кафтаном Кузьмы: зябко было в ночном, вот и прихватил он с собой кафтан, которым теперь намеревалась позавтракать кобыла.

— Ишь ты, лешак, чертово отродье, — закричал конюх, выдирая кафтан из желтых лошадиных зубов, — ступай на конюшню, да скажи, пусть тебе зададут там плетей, — добавил он любимую барином фразу, которую и барин-то в свое время вычитал у кого-то из классиков.

Манюся, понурившись, поплелась восвояси, а Кузьма, послав Дуняше безешку (он вообще был склонен повторять за барином не только слова, но и жесты), пошел на задворки, где из зарослей лопухов и крапивы торчал банный сруб.

— Кузьма Егорыч, где ты, тёзка? — закричал он, приоткрыв дверь бани.

— Тута мы, — откликнулся с полка странный мужичонка, весь как есть поросший волосами, — днем нам в бане самое место, а уж по ночам, конечно, в доме: в темноте-то пугать-запугивать гораздо сподручнее выходит.

И засмеялся так тихонечко-жутковато, что у любого непосвященного икота от ужаса сделалась бы, а то и кондратий мог приобнять. Но наш Кузьма с этим домовым (а, как вы и догадались, это был именно он) давно уже закорешились, побратались и даже порой по лафитничку браги в той же баньке пропускали. Потому конюх ему и имя свое дал, смутно припоминая всплывающее откуда-то выражение «домовёнок Кузя». Ну а уж в особо важных случаях звал он его Кузьмой Егорычем — в расчете на благосклонность и помощь его потустороннюю.

А вот тут как раз и наступил момент, когда на домового можно было сделать ставку — ну, как на фаворита на ипподроме или на военачальника в сражении. До сражения ведь оставались всего сутки, точнее одна ночь.

— Тут такое дело, — взял с ходу быка за рога конюх и поведал домовому всю эту прошлоночную историю: — Надо бы отвадить от усадьбы этого новоявленного хозяина. Выручай, Кузьма Егорыч, на тебя вся надежда.

До поры до времени мерно и мирно посапывающий в своей сторожке потомственный дворник Дормидонт Очумелов очнулся и с нарастающим изумлением наблюдал за происходящим.
— Однако... — тревожно подумал он, — а со мной-то, со мной чегой-то нонче будет? Рука его, подрагивая, потянулась за папиросой "Тары-бары"...

***

…Кряжистый, угрюмый домовой неспешно прошёлся вдоль каменки, склонив лохматую голову и улыбнулся, неприятно обнажив кривые зубы:

- Оно, конечно! Отчего ж не помочь-то? - наконец произнёс он,- Только, какой мне интерес с того, Кузьма? Я, ить, запросто услуги-то не оказываю. От оно какое дело, понимаешь!

- А чего ж тебе надо, бесово племя? – удивлённо ахнул конюх, и разочарованно развёл руки,- Я думал мы приятели с тобой? А ты, не хуже ростовщика, дружбу в залог принимаешь!

- Дружба дружбой, а служба поперёд всего! – неожиданно резко осадил домовой, и зловеще сверкнул желтыми глазами из под косматых бровей,- Ты Кузьма, енти понятия не перемежай! Я тоже подневольный, потому с меня и спрос особый! Понимать надо!

Он задумчиво посмотрел в мутное окно, не обращая внимания на собеседника, дотронулся до стекла скрюченным пальцем, и повторил:

- Интерес у меня будет, Кузьма в ентом деле. Коли есть нужда, то по рукам, а нет, - так и не обессудь!

- Да, и ладно! - рубанул воздух ладонью Кузьма, заключая сделку с нечистью,- Будь по-твоему, старый хрыч! А иначе, на кой ляд ты мне нужен…

«А ты - мне…», - недобро улыбнулся Егорыч, когда за Кузьмой закрылась дверь,

***

Проходя мимо сторожки, Кузьма замедлил шаг,-

- Дормидонт! Дома?
- А где ж мне быть-то? – охотно откликнулся Очумелов, выглядывая из окна, и смачно затягиваясь ароматным дымом.

- Тут такое дело, Дорик, понимаешь… Нужно будет сподсобить...

Сообщение **Марго** » 05 апр 2014, 15:44

— ...только цыц, по поры до времени — никому, — приложил палец к губам Кузьма, и приятели зашептались.

А в это время, которое, между прочим, уже подходило к полудню, Осип Борисович наконец-то проснулся. Туманность была во всем его теле, нечетко прорисовывались и окружающие предметы, населявшие усадьбу не первую сотню лет. В голове трещало, и какая-то слабая, но, как ему казалось, важная мысль пыталась пробраться сквозь этот треск. Пока безуспешно. "Пить надо меньше", — в который уже раз за свои 55 лет подумал барин и громко крикнул:

— Дуняха! Рассолу!

Дуня появилась мгновенно, будто стояла за дверью, с серебряным подносом в руках, на котором красовались хрустальный кувшин с мутной жидкостью, издававшей характерный запах огурцов бочкового засола, и хрустальный же бокал тонкой заграничной работы. Видно было, что хозяин — большой поклонник изящного и даже в нелучшие и, прямо скажем, компрометирующие его минуты жизни от прекрасного отказываться не привык.

— А что, Дуня, — поинтересовался Осип Борисович, хлопнув три бокала национального русского утреннего напитка и посасывая дольку выловленного из кувшина чеснока, — всё ли идет своим чередом в моей усадьбе и нет ли каких новостей у её постояльцев? Не родила ли за ночь наша Мурка? Надеюсь, котятки все как на подбор рыженькие, чуниной масти?

— Да вы что, барин! Какие котятки, какая ваша усадьба! Вы же нынче ночью проиграли её, бедную, вместе со всеми живыми и неживыми потрохами!

— Что ты несешь, девка! Белены объелась! — загремел Осип в жутком негодовании.

Однако вот тут та самая мысль, что давеча пыталась пробраться сквозь треск в башке, сформировалась в ней же и предстала перед хозяином во всей своей неприглядной правдивости: «А ведь и вправду… Лев Онуфриевич… под девяточку…».

— Немедля седлать Манюсю! — высунувшись в окно, прокричал он в сторону конюшни. — К Зюзюкину поеду! Быстро — одна нога здесь, другая там!

— Так ведь нету его, Зюзюкина, — всхлипнула за спиной барина Дуняша, — с утра еще в уезд подался, к нотариусу.

— К нотариусу? — упавшим голосом повторил Лев Онуфриевич.

Страшная догадка, зародившаяся в его голове, готова было превратиться в явь.

***

…Кое-как запахнув полы атласного турецкого халата, и подпоясавшись полотенцем, Осип Борисович покачиваясь вышел на крыльцо. В голове нехорошо зашумело, и зудящие бордовые пятна рельефно проступили на его мясистом лице. Он облокотился о колонну, оглядывая подворье, и застыл на мгновение, прикрыв глаза от яркого солнца,-

- Эх ты, мать честна… И как же это я обмишурился? - забормотал он, с горечью вспоминая обидные подробности ночного проигрыша,- Никак, смухлевал Зюзюкин! Ах, Лёва! Ах, либерал! Прибрал, значица, валета крестового, и предъявил в кварт-мажоре! Тьфу ты, сволочь…! Станет тебе поперёк организму обман-то! Ох, и станет!

Еще некоторое время он рассеянно бродил по двору, возмущённый подлостью бывшего сослуживца, и постепенно приходил в себя, наливаясь обидой и отчаянием.

«Всё кончено! Всё… Слава те господи, что хоть родитель, Борис Михалыч, царствие небесное, не дожил до такого позора…»,- сокрушался Додонов, закусывая губы, и мучительно ища выход.

- Да, погодь ты! Не всё ещё! - раздался, вдруг, со стороны кем-то озвученный внутренний голос Осипа Борисовича.

Он вздрогнул, и огляделся вокруг.

- Не боись ты! Не бои-и-и-и-сь! - вновь донеслись чьи-то слова, глубоко и ласково проникая в его угнетённое горем сознание.

В надежде разбавить собственную глупость чужой мудростью, барин скользнул мимо жасминовых кустов, и завернул за угол дома,-

- Кузьма?

- Доброго здоровьица вам, Осип Борисыч! - почтительно наклонил голову конюх, любовно вычесывая Трезора, пытающегося вырваться из заботливых рук.

- Ты чего тут… делаешь?

- Да, вот…! - парень кивнул на повеселевшего от хозяйского присутствия пса,- Марафету Трезорке навожу, а то опаршивел слегка… Ах, ты, зараза…! Ыть…!

Кузьма придавил к ногтю блоху, засмеялся, и с наслаждением выругался:

- Вот же кровососина поганая! В плоть и кость и в сердцевину! А, чтоб тебя…!

«Нда-а-а… подумал Осип Борисович, прислушиваясь к собственным мыслям,- «А, может, вот так и Зюзюкина прижать бы к ногтю, чтобы цвиркнуло?»

- Да, нет…! Это уж, совсем крайнее дело! - словно услышав его, произнёс конюх, и безнадёжно махнул рукой, отпуская на свободу приплясывающего от нетерпения Трезора,- Тут надоть по-другому. А так… А так, не избавишься, от них… От кровососов-то…

Кузьма внимательно посмотрел в глаза Осипа Борисовича, отвёл взгляд в сторону, и ещё раз повторил, вытирая руки о штаны,-

- По-другому надо…

*****
Накануне...

— Ты енто, браток, погодь, значить, минуточку, — неискренне улыбаясь, нарочито грубовато пробасил Дормидонт, умело бычкуя папиросу неожиданно тонкими и холёными, но очень крепкими пальцами,
— я щас.

Он закрыл окошечко, запер его изнутри, напевая почему-то "Онегин, я скрывать не стану...". Очумелов быстро накинул армяк, обвёл сторожку цепким взглядом: вроде всё на месте.

Сторожка его была сторожка как сторожка, ничего примечательного... Внутри, однако, кое-что примечательное имелось: заграничной работы изделие со странным названием "Unitas". Приспособление это было надёжно укрыто от посторонних любопытствующих гляделок.

В укромном уголке лежали стопкой растрёпанные томики Тургенева, Пушкина, Добролюбова, Гоголя, Не-Крестовского.

В углу валялась порожняя бутыль из-под хлебного вина "Кузьмич".

Маленькая деталь: мастерски вязал Очумелов двойной виндзорский узел, всенепременнейше помогая барину Осипу Борисовичу Додонову, когда тот намыливался куда-либо с оказией или без оной...

Трудиться сторож-дворник Дормидонт не желал, обычно проводил время за чтением. Только знай постукивал заполночь своей дурацкой колотушкой, наводя печаль и тревогу на хозяев и челядь, будучи, как правило, в это время в подпитии.

Деньги, как назло, кончились буквально надысь.

— Ну, чтой-то ты тама удумал, повтори-кось, а то голова гудит, ничего не помню и не уразумел, — приветливо, но неискренне пробубнил он Кузьме...

*****

Сообщение **Марго** » 06 апр 2014, 16:45

***
Уездный город N, куда с утра отправился новоявленный, но пока еще не вступивший, что называется, в права владения хозяин усадьбы Зюзюкин, был обычным, как десятки, а быть может, и сотни уездных городишек, разбросанных по всей России-матушке. Жизнь в городке мало чем отличалась от деревенской и протекала так же неспешно, однако в этот день его жители были явно взбудоражены каким-то из ряда вон выходящим событием. Что немедленно бросилось в глаза Льву Онуфриевичу, как только колеса его брички загрохотали по брусчатке центральной улицы.

Казалось, все городское население, в нарядных одеждах, высыпало из домов и движется сплошным потоком к храму, купол которого виднелся за городским садом, буйно разросшимся тем же самым, уже поднадоевшим жасмином, извергающим из своих кущ вместе с одуряющим ароматом еще и звуки музыки городского оркестра.

Удивленный всей этой суматохой, Зюзюкин остановил первого попавшегося прохожего вопросом:

— А что это у вас тут происходит, любезный?

— Нотариус свою единственную дочку замуж выдает за племянника городского судьи. Весь город там, — ответил прохожий и поспешно рванул напрямки, через жасмины.

«М-да, — задумался Зюзюкин, — выходит, я сегодня не ко времени». И нотариальная контора, до которой все же доехала бричка, подтвердила его предположение, взмахнув пришпиленным кое-как на двери листком бумаги: «Контора закрыта на два дня сего. По случаю.» Больше никаких разъяснений на бумажке не было, хотя Лев Онуфриевич рассмотрел ее с обеих сторон. Пришлось ему возвращаться несолоно хлебавши, утешаясь лишь тем, что два дня пройдут быстро — и не заметишь.

Отъехав от города верст на тридцать, Зюзюкин увидал, что небо на западе приобрело пугающий цвет спелой сливы и эта сливовая кутерьма, взбадриваемая неслабым ветерком, надвигается прямо на дорогу. Все вокруг стихло как бы в предчувствии, и через пару минут тишина разорвалась таким грохотом, что конь, запряженный в бричку, от испуга сперва присел на задок, а потом рванул вперед со скоростью хорошего авто. Тут же разверзлись небесные хляби, и все утонуло во тьме и реве ветра.

К счастью, впереди показалась крыша усадьбы — той самой, что теперь была уже как бы и зюзюкинской, но числилась все еще за Додоновым. Нашей, короче говоря, усадьбы.

Вот тут будто черт под руку (точнее, под копыто) наворожил: конь, не доскакав до ворот всего ничего, поскользнулся, рухнул на землю и перевернул бричку, свалив хозяина в канаву, чавкнувшую под его телом придорожной грязью.

Вся эта катавасия была замечена Дуняшей, которая как раз прибиралась в мансарде и подбежала к окну, чтобы захлопнуть створку, распахнутую ветром. «А ведь это бричка Льва Онуфриевича», — узнала Дуня экипаж соседа, едва просматриваемый сквозь пелену дождя.

— Ой, мамочки! Спасите-помогите! — заверещала она на всю усадьбу, скатываясь по лестнице вниз, в гостиную, где, закутавшись в плед, в тяжелых раздумьях сидел Осип Борисович с давно уже потухшей трубкой во рту.

***

Пока Осип Борисович сидел в своих тяжёлых раздумьях, Очумелов, неведомо откуда вытащив непочатую бутыль "Кузьмича" и, конечно же, с ходу хлопнув пару лафитничков, умиротворённо залёг на любимую оттоманку в каком-то неясном предвкушении чего-то...

.

***

- А? Чего? - поднял голову Осип Борисович, тяжело поднимаясь с дивана,- Уже?

- Да-да! Уже-уже! И, кажется, надолго! - пронеслась мимо него Дуняша, мелко крестясь, и на ходу присматривая что-нибудь потяжелее.

Задержавшись на мгновение перед печью, украшенной изразцами и лепниной в виде оленьих голов и охотничьих рогов, она примерилась к кованому ухвату с длинной дубовой рукоятью.

- А ты, Дуня, никак, щи собралась варить? - удивлённо наблюдал за действиями девушки Додонов.

- Ну и, что вы такое говорите, барин! Какие щи?! - в сердцах бросила Дуняша, взвешивая в руках увесистое приспособление,- Зюзюкин! Зюзюкин в канаву провалился вместе с бричкой! Доставать надо! Оно, хоть, и злыдень, а всё равно жалко!

- Ага-а! Приехал-таки, подлец! - воскликнул Осип Борисович, гордо вскинув голову.

Через минуту он чинно шагнул в открытую дверь вслед за Дуняшей, уже вприпрыжку бежавшей по двору с ухватом наперевес под набирающим силу дождём.

***

В трубе гудело. Откуда-то сверху, сквозь дробный звук дождя, слышались хлёсткие, словно пощёчина, звуки надорванной кровли.

- Эхе-хе! - протёр сонные глаза Егорыч, держась за притолоку, и спрыгивая сверху на дощатый выбеленный пол бани,- Знать, прибыло кой-кому печали-заботы!

Он улыбнулся, поглаживая усы, и подошел к окну.

Ливень, подгоняемый ветром, срывал листья и цветы с поникших кустов жасмина и акации. Деревья, как растревоженные великаны, раскачивали свои могучие руки-ветви, будто пытались привлечь чьё-то внимание к происходящему в усадьбе и окрест неё. Беснующийся шквал угрожающе взвыл, и переломился на секунду. Ещё мгновение, и в вышине что-то громыхнуло и покатилось, переливаясь и булькая, словно кто-то прыгнул и побежал по металлической крыше…

…Молния ударила в ствол вековой липы, и расколола пополам, разметав по двору его дымящиеся ошмётки. Ветер понемногу утих, и моросящий дождь накрыл пеленой двор и низину, простирающуюся до самой реки.

Во двор внесли Зюзюкина. Впереди чинно вышагивал промокший до нитки и укутанный пледом Додонов. Его недруга, взяв за ноги и за руки, несли конюх и дворник Дормидонт. Замыкали процессию,- Дуняша, с ухватом и колесом от брички, и прихрамывающий конь Зюзюкина, волочивший за собой остатки разбитой повозки.

- Куда его, Осип Борисыч? - Кузьма посмотрел на заляпанный грязью сюртук и башмаки незванного гостя,- Сразу в дом или...

Он кивнул на стоящую в глубине двора баню. В этот момент Лев Онуфриевич обнаружил признаки жизни и застонал...

Сообщение **Марго** » 08 апр 2014, 05:40

— Коня в стойло, соседа в баню, — распорядился Додонов, — надо же отмыть его спервоначалу. Да кликни Ферапонта, пускай осмотрит барина, вдруг повредил себе что...

Ферапонт, здешний костоправ и ветеринар, проживал в усадьбе на барских хлебах уж лет двадцать. Университетов он не оканчивал, но природное расположение к медицине в нем явно наблюдалось. А когда живешь в глуши, без надежды на скорую помощь да с интересом к науке, — много чему научиться можешь. Вон, у Фарапонта весь его флигелек книжками медицинскими завален. Серьезную операцию он, конечно, не произведет, но грыжу вправить или, там, роды принять — хоть у коровы, хоть у бабы — это запросто. А может, и на трахеостомию потянет.

К счастью, у Льва Онуфриевича, кроме ушибов, ничего дурного в организме не обнаружилось. Правда, на лбу торчала огромная шишка, но самодеятельный доктор никакого сотрясения мозга не диагностировал; однако для пущей надежности велел ему хотя бы сутки провести в покое, то есть о том, чтобы отправиться домой, пока что и речи быть не могло.

Отмытого Зюзюкина под руки отвели в усадьбу, в гостевую комнатку в пристройке, где он немедленно и заснул, ослабленный всем пережитым и стаканом водки, который лекарь ему прописал в качестве анестезии.

Конь его, с уже вправленным Ферапонтом суставом, мерно жевал овес на барской конюшне, кося лиловым глазом на Манюсю в соседнем стойле. Та в ответ кокетливо встряхивала гривой и выискивала в душистом сене пусть и сухие, но васильки — такое у нее образовалось настроение.

Вечерело.

***

…В отблеске зарницы, у самого горизонта неподвижно застыли подсвеченные золотом облака. Напитанная грозовой свежестью и влагой природа постепенно приходила в себя, стряхивая тяжёлые светящиеся капли с ветвей притихших деревьев. В сумерках, очертания опушки леса напоминали сказочные силуэты древнего города, с причудливыми башнями и неприступными стенами, угрюмо и торжественно возвышающимися над низиной. Стая птиц, освещённая закатом, медленно вплыла в синеющую мглу, и исчезла в ней, бесследно и беззвучно растворившись в тишине вечернего неба.

- Госспади-и-и, красота-то какая! - прошептал Лев Онуфриевич, завороженно глядя в окно, и осторожно ощупывая припухший лоб.

Пережив потрясение от событий, случившихся с ним, он словно впервые переживал и впитывал такие знакомые, но примелькавшиеся и стёртые, - эмоции, ощущения и чувства.

Источая аромат пустырника и мяты, переодетый в тонкую шелковую пижаму, Зюзюкин с удовольствием заметил на прикроватном столике рюмку душистой наливки, приготовленную для него неведомым доброхотом.

«Как же я мог?» - подумал он, отмечая вокруг себя трогательные проявления добросердечности и заботы, - «Как? И что нашло на меня? Будь он неладен этот валет крестовый! И на кой мне эта усадьба, если я навсегда теряю нечто большее? Ах, ты душа моя, Осип Борисыч! Как же ты меня терпел всё это время…? И за что ж я тебя так…?»

Он прошелся по комнате, прислушиваясь к тишине, и вспоминая долгие годы беззаветной привязанности, добрососедства и дружбы, связывающие две славные фамилии. Вспомнил боевые времена, когда стояли плечом к плечу против общего недруга. Вспомнил, как вместе с Осипом получал Георгия из рук самого генерал-фельдмаршала. Картины прошлого встали перед ним сейчас так явно, больно ударив щемящей памятью в самое сердце. Комок обиды и стыда подкатил к горлу Зюзюкина, и вспыхнул на его породистом но деформированном лице.

Лев Онуфриевич выдохнул, и решительно поднёс к губам рюмку. Приятное тепло разлилось по телу, возвращая силы и способность действовать.

Он ещё раз пощупал лоб, и уверенный в правоте своих намерений, вышел из гостевой…

Сообщение **Марго** » 09 апр 2014, 08:11

Нетрудно догадаться, дорогой читатель, что неведомый доброхот влил в означенную рюмку нечто совершенно особенное, потому вот так и повело Льва Онуфриевича от одного только запаха ее содержимого. Нам-то известно, сколько в природе таится неведомого-колдовского, сколько произрастает его в лесах и на полянах, прячется в омутах и родниках, — если, конечно, знать что к чему и откуда надо брать.

В общем-то, аромат «декохта» и был его главной действующей силой, хотя употребление вовнутрь тоже добавляло эффекта.

Как только употребивший Зюзюкин вышел за дверь, из угла, где висела кое-какая лишняя по летнему времени одежда, послышался тот самый тихонечко-жутковатый смех, одна из шубеек зашевелилась, и оказалось, что это вовсе не шуба, а уже знакомый нам Кузьма Егорыч. Выпрыгнув меховым шаром на середину комнаты, домовой сплясал радостную джигу, подпрыгнул до потолка и исчез, будто его и не было.

В темном углу осталась сидеть черная-черная кошка Мурка, невеста Чуни, которая еще на успела опростаться от бремени, а потому помощницей Егорычу была слабоватой, хотя все равно своего поста в решительные моменты ее второй, тайной, жизни не покидала.

— Дорогой Осип Борисович, — вошел (нет, вплыл радостной субстанцией) Зюзюкин в залу, где по-прежнему в тяжелых раздумьях сидел Додонов, которому с самого утра и кусок в горло не лез, и рюмка не лилась. — Дорогой мой друг и соратник, прости меня, грешного, да забери уж обратно свою усадьбу. Понял я, что в этом подлунном мире…

Долго и горячо говорил еще Лев Онуфриевич, убеждая Додонова в своем прозрении. Наконец иссяк.

— Что ж, Лёва, — произнес ошеломленный Осип Борисович, — я весьма рад. Только мое дворянское нутро не позволяет принять такой щедрый дар за просто так. В конце концов, согласие играть на родовое гнездо ведь никто из меня клещами не тянул, значит, и моя вина в том есть. Искупить хочу перед памятью предков. Потому давай-ка сыграем еще раз на ту же ставку, на усадьбу. Выиграю я — мое счастье, выиграешь ты — твое. Но тогда уж точно без обид, по-честному.

— Благородному поступку противиться грех, — подтвердил свое согласие Зюзюкин.

— Дуняшка! Принеси-ка из кабинета новую колоду карт, — крикнул Додонов, садясь за стол и делая приглашающий жест гостю.

Дуня, которая в это время миловалась с Кузьмой в закутке прихожей, быстренько покрыла платочком растрепанную голову, отряхнула сарафан от шелухи (семечками-то они баловались беспрерывно) и кинулась в кабинет.

Через пару минут карты были на столе, а Кузьма с Дуняшей, конечно, под дверью в залу: не могли же они пропустить такое событие — прямо скажем, судьбоносное для них обоих.

*****

Нетрудно заметить, что спиртное в этом рассказе употребляется почти всеми, а кое-кем даже постоянно (непрерывно), и немерено,
за исключением, пожалуй, некоторых женщин (те находят себе утехи другого
свойства, или типа), а также лошадей, собак и кое-кого ещё...

Некоторые классики отмечали, что повествование без распития в нём алкогольных напитков — малозанимательно и скушно.

Между тем незаурядные персонажи, Ферапонт и Очумелов, вносили посильную лепту в рассказ: играли, пребывая в состоянии эйфории, в шашки. Разумеется, играли они в так называемые пьяные шашки, причём в поддавки. Догадаться, кто из них выигрывал, было трудновато, но более пьяным был, как ни странно, Ферапонт, якобы лекарь, якобы фельдшер, но коновал — это уж точно, самоучка, что с него взять... Играя, почитывали они и книжки, а как же! — по повивальному делу, конечно; не забывали при этом полистывать и растрёпанные томики Н.В. Гоголя, Курицына-Не-Крестовского.

Никто из них, конечно же, не задумывался о последствиях игры-пьянки... Играли они то ли во флигельке Ферапонта, то ли в сторожке дворника Дормидонта; не исключено, да и скорее всего, они перемещались тудым-судым. Но всё-таки дормидонтова сторожка была, кажется, предпочтительнее в силу некоторых деликатных обстоятельств...

Оставим пока играющих в покое: пусть себе играют, если ещё в состоянии. Дальнейшие события покажут, к чему привели эти шашечно-алкогольные баталии...

*****

***

…Напряжение и тягостное молчание, присутствовавшее за столом в начале игры, понемногу отпустило и прошло. Уже к четвёртой раздаче пикет был явно в пользу Осипа Борисовича. Лёгкость, с которой его соперник отдавал очередной кон, поначалу насторожила Додонова, но постепенно игра увлекла, сгладив внутренние противоречия и обиды, а возбуждение от азарта накрыло его с головой и успокоило.

«А я-то… Тоже, мне, хорош гусь оказался…!»,- думал Додонов, с удовольствием рассматривая королевский пойнт, и готовясь вскрыться,- «Но характер выдержал! А то…!»

Неслышная тень, едва различимый расплывчатый сгусток в котором на мгновение обозначился силуэт домового, скользнул мимо открытого окна к столу, и растворился за спиной Осипа Борисовича. Ещё через минуту Додонов неожиданно просветлел лицом, перестал хмуриться, и посмотрел на Зюзюкина, умилившись его пришибленному виду, и припухшему лбу.

- Ну и что, Лёва? - вдруг обратился он по имени к гостю впервые за всё время после размолвки, и растроганно вспоминая его покаянную речь.

- Трио…,- виновато пожал плечами Лев Онуфриевич, и открыл карты, выдохнув с облегчением, словно избавляясь от тяжкой ноши.

- Терция…! - торжественно выбросил одного за другим трёх королей Додонов, едва сдерживая внезапно подступившие слёзы.

- Ну… Вот… Собственно, и…,- начал Зюзюкин, с удовлетворением расценивая поведение старого приятеля, как проявление радости.

- Вот что я скажу…! - резко оборвал его Осип Борисович, приподнимаясь со стула, взирая поверх странным взглядом,- А усадьбу-то я тебе, Лёвушка… Дарю!

Лицо гостя вытянулось, и изумлённо застыло. На секунду ему показалось, что за спиной Додонова раздался чей-то тихий смех.

- Дык, это, самое… А как же…? Э-э-э…

- Не перебивай! Я решил, что это, значица, будет так! И не спорь со мной Лёва, а иначе…

Он не успел договорить, потому что в это мгновение две двери в обоих концах залы распахнулись. С одной стороны в комнату с воем ввалились в усмерть пьяные Ферапонт с Дормидонтом, невероятным образом удерживая между собой шахматную доску с расставленными на ней фигурами. А с другой,- кубарем, в обнимку влетели Кузьма с Дуняшей.

Не раздумывая ни минуты, Дуня выхватила доску из рук шахматистов, и с силой обрушила её на голову барина…

- Ай-яй…! Ухи мои! Ухи-и-и..! - взвыл Осип Борисович.

Зюзюкин нервно сглотнул, перекрестился, и торопливо полез в открытое окно. Спустя несколько минут, его светлый силуэт в шёлковой пижаме, мелькнул вдали у самого леса, и исчез из виду.

Светало...

******************************
*******************
********

КОНЕЦ

Сообщение **Марго** » 10 апр 2014, 06:29

Занавес!

Zavada Завада:Нешто чеснок сосут?

Если чеснок плавал в кувшине, то обязательно!

Сообщение **ИМЯ** » 29 авг 2014, 15:00

Zavada Завада:Вряд ли он плавал (удельный вес не тот).

Вам известна плотность жидкости в которой плавал чеснок?

Zavada Завада:Вряд ли он плавал (удельный вес не тот).

А как же в рассоле?

Zavada Завада:Господа, вам встречался рассол с плавающим чесноком?

Маринованный чеснок.

Zavada Завада:Чеснок в маринаде и чеснок в рассоле - "две большие разницы.".

Согласен. Пойду рассол изучать. Где там чеснок.
Скорее всего, на дне, Вы правы.

Zavada Завада:Да и на фото чеснок вряд ли плавает.

Конечно! Он же там битком набит!
Я чуть-чуть пошутил. Просто настроение поднять захотелось (хотя бы себе).

Сообщение **Марго** » 17 апр 2015, 18:34

Вот ведь невезуха! Специально эту ветку отыскала, чтобы картинку в открывающем посте Монгола еще раз рассмотреть и всем показать, а ее, картинки-то, и след простыл!

Или это только у меня так?

А зачем, вы спросите? Да затем, что только что вернулась с просмотра нового фильма "Две женщины", который Вера Глаголева (впервые вижу ее режиссерскую работу) сняла по мотивам тургеневского "Месяца в деревне" (франко-латвийско-британско-российский фильм — во как!) Так вот та усадьба, что в ее фильме, — один в один усадьба Монгола. Голубое здание с белыми колоннами, двухэтажное по центру и с двумя одноэтажными пристройками по бокам. Если, конечно, мне память не изменяет. (Не, ну почему картинки пропадают, а?

)

Попутно: о самом фильме говорить, наверное, смысла нет — в одиночку-то. Но не могу не отметить потрясающую операторскую работу! Потрясающую! Уже только ради нее смотреть стоит.

Пишем рассказ (Вып.4) - "Усадьба" ⇐ Литературный клуб (публикации авторов)