Мобильная версия
Вот домработница по прозвищу Чёрная вдова, которая выполняет в доме писателя-чернушника всю чёрную работу. Их отношения очень просты: писатель для вдохновения лапает Чёрную вдову в тёмных углах. Сюжетная нить тут абсолютно прямая, без хитроумных завихрений и головоломок. Меня и чернушника связывает работа: я конспективно набрасываю план будущего романа, расписываю авторскую речь и диалоги, а автор расплачивается со мной чёрным налом. Никаких сюжетных вывертов. Так же прямолинейны мои отношения и с последним персонажем. Этот тип называет себя Чёрным копателем. Я его терпеть не могу и, когда есть возможность, мечтаю выкопать для него яму поглубже. Вот и вся художественная мотивация: яма, да поглубже. И уж совсем бесхитростны отношения чёрных вдовы и копателя – словно туго натянутая нить. Копатель носит в дом добычу, какие-то старинные черепа и детонаторы, прячет их в тайниках, опасаясь милиции, а Чёрная вдова из порочного любопытства достаёт и приглашает соседей изучать реликтовые аксессуары боёв.
Как видим, сюжетные коллизии так спрямлены, что прямее и не выдумать. Линии замкнулись. Согласно замыслу, мы проживаем вчетвером – каждый в своём углу просторной писательской дачи.
Вот, собственно, и всё произведение. Дальше пойдут комментарии.
■
Думаю, читающее человечество порядком устало от однотипных любовных треугольников, бессмысленных ромбов и гексагонов, от других нелепых пентаграмм, схематизирующих отношения между людьми. Стыдно каждый раз заманивать читателя лихо закрученной фабулой, чтобы на последней странице ехидно усмехнуться его недогадливости. Остро захотелось спрямить линии и углы, добиться тут и там перпендикулярного примыкания. Хотелось чёткого деления на добро и зло, верх и низ, право и лево, чтобы было за что ухватиться. Надоел хуже чёрной редьки мир полутеней, размытых границ и недосказанности; мир чванливых серых кардиналов, сомнительных серых зарплат и вообще серости как таковой. Обдумывая этюд, я преследовал цель разграничить свет и тени, упразднить как острые углы, так и обтекаемость. Было достигнуто, на мой взгляд, то, чего остро не хватает современным прозаическим опусам: лежащей на поверхности глубины.
■
Решусь, впрочем, ещё кое-что пояснить. Дело в том, что читательское внимание иногда рассредоточивается из-за предрассудков и недоверия. Так, мой этюд «Девушка с земляникой» был воспринят чуть ли не как профашистский манифест, тогда как по сути это шаловливый репортаж из творческой лаборатории писателя, крохотный спич о благотворных свойствах выпивки, если кто-то до сих пор не понял.
Но это к слову. Теперь о главном герое нового повествования. Раньше это был писатель как писатель, но в эпоху ускорения и гласности он приспособился сочинять так называемую «чернуху», т. е. выискивал и смаковал тёмные стороны бытия и низменные инстинкты. Писатель щедро делился со своим негром. Свою часть гонорара я, скрытый, закулисный соавтор, мог даже откладывать на чёрный день. Забегая вперёд, скажу, что этот день явился, как по зову, в виде «чёрного вторника» и сожрал всё нажитое непосильным чёрным трудом.
С Чёрной вдовой мой работодатель сошёлся на Черниговщине, где он собирал чёрные грузди, а она – чернику. Представим ползающую на четвереньках сексапильную вдову с полуоткрытым ртом чёрно-фиолетового цвета. Чтобы пустить пыль в глаза, писатель отрекомендовался героем Чернобыля, но мог бы и Патрисом Лумумбой или Чёрным тюльпаном. Ей было всё равно. Счёт по упокоившимся мужьям был уже три ноль не в их пользу. Вдова была воспитана на идеалах романа «Что делать?», поэтому легко согласилась пойти к писателю в домработницы.
Несколько слов о Чёрном копателе. Уже в дебютной экспедиции по местам Боевой славы он откопал чёрный пистолет и какое-то время прятал его, но не у себя на Большом Каретном, а на даче писателя-чернушника в зарослях черноголовки; потом не совладал с алчностью и сунулся на чёрный рынок, причём с чёрного хода. Каким-то чудом я успел перехватить его, а то бы светила ему темница года на три общего режима. Копатель отплатил мне чёрной неблагодарностью. Он порвал мои черновики и вылил в окоп чернильницу. «Эх ты, темнота! – сказал я ему как-то раз не помню по какому поводу. – Как есть тьма египетская беспросветная!» Выслушав меня, Чёрный копатель ещё больше почернел и опять отправился искать что-нибудь железное.
Писатель ближе к финалу запьянствовал по-чёрному и его узнаваемый хлёсткий чёрный юмор стал как-то бледнеть, рассеиваться. В рукописях забрезжили скука и беззубость, вместо крепкой иронии – какие-то водянистые шутки чернокожего дядюшки Римуса. Издательства охладели к нашей чернухе. Беленькая сделала своё чёрное дело. Вместе с домработницей он каждый день ловил чёрную кошку в тёмной комнате и, представьте себе, всякий раз, давясь от смеха, вылавливал. А Чёрный копатель, между тем, обнаружил близ села Чернышёво фюзеляж от сбитого истребителя «Чёрная смерть» и спрятал у нас в бане. На его счастье, баня топилась по-чёрному, поэтому, когда по навету Чёрной вдовы приехал «чёрный воронок», то в дыму и копоти ничего криминального не обнаружили. Я велел копателю немедленно унести свой отвратительный фюзеляж в пункт приема чёрных металлов. В ответ послышалась чёрная археологическая брань.
Тучи вокруг писателя сгущались. Литературная критика стала полегоньку, а потом и всерьёз поклёвывать моего кормильца на страницах желтой прессы, называть его почём зря «черносотенцем» и вообще сползла в очернительство. Эстеты клеймили его, что он, мол, такой-сякой, любит не искусство чернухи, а себя в чернухе. Надо же до такого додуматься? Полагаю, это инсценировалось какими-нибудь чернокнижниками причём из чёрной зависти, хотя кто знает – чужая душа потёмки. Для продажной литературной черни мой писатель всегда был тёмной лошадкой. Так борьба за место под солнцем довела моего чернушечника до сумеречного состояния души.
Издательства занесли его в чёрный список, собратья по перу отлучили от чёрной кассы, и вследствие безденежья мой писатель устроился чернорабочим в Черногорию, но и там ему понадобился литературный негр, то есть я.
Ничего более существенного в повествовании не происходит.
■
Итак, намалёванный мною «квадрат» был намалёван не столько в связи с чёрной полосой в моей тогдашней жизни, сколько под влиянием перманентной чёрной меланхолии. Он слегка недомалёван, согласен, но в перемалёванном виде он выглядел бы ещё мрачнее. К тому же, он не смалёван с чужого холста, а вмалёван, так сказать, в галерею образов, созданных литературным негром, как самостоятельная чёрная космическая дыра.
С оказией – мир всем!
