На смерть отца

По ходу, я тут вчера несильно много нашумел?..
Зато мы с другом вспомнили строчку из письма одного из посланников русского царя на Дон: "Казаки -- престраннейшие люди: они порты штанами называют..."

Patriot Хренов:По ходу, я тут вчера несильно много нашумел?..

Всё нормально!

Сообщение **OlgaNick** » 27 дек 2013, 00:45

Людей неинтересных в мире нет.
Их судьбы — как истории планет.
У каждой все особое, свое,
и нет планет, похожих на нее.

А если кто-то незаметно жил
и с этой незаметностью дружил,
он интересен был среди людей
самой неинтересностью своей.

У каждого — свой тайный личный мир.
Есть в мире этом самый лучший миг.
Есть в мире этом самый страшный час,
но это все неведомо для нас.

И если умирает человек,
с ним умирает первый его снег,
и первый поцелуй, и первый бой…
Все это забирает он с собой.

Да, остаются книги и мосты,
машины и художников холсты,
да, многому остаться суждено,
но что-то ведь уходит все равно!

Таков закон безжалостной игры.
Не люди умирают, а миры.
Людей мы помним, грешных и земных.
А что мы знали, в сущности, о них?

Что знаем мы про братьев, про друзей,
что знаем о единственной своей?
И про отца родного своего
мы, зная все, не знаем ничего.

Мне очень, очень жаль, Патриот Хренов. Простите, что с запозданием выражаю Вам свое соболезнование, прошу Вас его принять. Мой папа умер, когда мне шел 12-й год, а Вы со своим прожили долгую жизнь, наверное, это были хорошие годы, Вам есть, что вспомнить.

Добро, добро... Спасибо! Я этих строк не знал. Спасибо!
Я потом ещё вернусь сюда, доругаюсь, допередерусь...
Но пока не сейчас: мне матушку спасать надо: высохла, сгорбилась... Ходит за мной, как кошка на привязи: "Дом стал пустой..."
Я ещё вернусь, доругаюсь, допередерусь...

Добавлено спустя 17 минут 30 секунд:

OlgaNick:И про отца родного своего
мы, зная все, не знаем ничего.

Спасибо!!!

Добавлено спустя 7 минут 10 секунд:

OlgaNick:а Вы со своим прожили долгую жизнь, наверное, это были хорошие годы, Вам есть, что вспомнить.

Мне ещё писать и писать об этом... Как минимум, именно теперь я и могу зачать свой главный роман.
"Окончен спор.
А может быть,
Перенесён."
Будем думать...

Добавлено спустя 8 минут 57 секунд:
А давайте-ка, я вам из старенького тисну...

Добавлено спустя 3 минуты 56 секунд:
Давайте тисну из старенького, из любимого -- чтоб себя подбодрить...

Добавлено спустя 41 секунду:

На двери, обитой дерматином с торчащим там да сям конским волосом, разместился целый легион звонков всех мастей, цветов и вариантов табличек. Имелись электрические, в том числе и современные, с подсвеченной кнопкой. Обретались также стародавние механические, у которых надо было крутить ручку-барашек. И даже самая примитивная стукалка блистала своей наковаленкой. Но главным — общим — был колокол, поди, времен елисаветинских и покоренья Крыма. Его длинный прут с костяной капелькой на конце бикфордовым шнуром протянулся вдоль левого косяка и среди обилия кнопок, барашков и табличек был совсем не приметен, зато, если хорошенько дернуть за эту ручку, на всю квартиру раздавался набатный «бу-у-ум»! И обитатели сей цитадели знали, что пришел общий гость. Я, конечно, потянул именно эту ручку.
Дверь довольно долго не открывалась, хотя практически сразу из-за неё послышались весьма бурные дебаты.
Наконец, дерматиновый кошмар распахнулся, и пред нами предстала — хотя, наверно, правильнее было бы сказать «предсела», поскольку она давно уже передвигалась исключительно в инвалидном кресле — необъятная Софья Карловна во всей своей красе и папильотках. То есть, конечно, папильоток давно уже не было — годов, по всем вероятиям, с ещё додермантиновых, — но, согласитесь, сказать, что перед нами предсела необъятная Софья Карловна во всей своей красе и папильотках — это куда как куртуазнее, нежели взять да так вот сразу и брякнуть: дверь открыла Софья Карловна.
Во-от…
А ещё мне очень нравится грузинское мужское имя Автандил. Шикарное имя. Шумахер — отдыхает. И это вовсе не простое имя, а настоящая палочка выручалочка: когда на душе совсем уж пасмурно и на подходе ураган Катрина, надо отвести локти на манер ангельских крылышек, заложить большие пальцы рук за выемки жилетки и — сначала с пяточки на носок, а потом с носка на пяточку: «Автандил, давай закурим! Автандил, давай закурим! На-а-а-ни-на! На-а-а-ни-на! Спички есть — махорку сдуем. На-а-а-ни-на!..» Вот ещё бы узнать, что же означает это имя, да только опасаюсь: а вдруг выпадет что-нибудь типа «сердце родины», и все очарование этого имени для меня пропадёт.
Увидев нас, Софья Карловна замахала руками и закричала так, будто лицом к лицу столкнулась с Вием или Каменным гостем: — «А! А! А!» — потом закрыла лицо руками — ладонями к нам — и совершенно спокойно сказала: «Отвернитесь. Вы же видите — я не готова». Я коротко поклонился ей, щёлкнул каблуками и продемонстрировал вполне кавалергардское исполнение команды «кругом». Лариска меня не подвела: она по-русски, с широким взмахом руки отвесила поклон до земли, конфузливо, прикрыв лицо локтём, фыркнула и балетно, с игривым взлётом пяточки, оборотилась.
Софья Карловна хмыкнула — ей понравилось.
За нашими спинами заскрипело инвалидное кресло — Софья Карловна разворачивалась. Лара хотела было помочь ей, но я удержал.
Наконец, раздался оглушительный, совершенно разбойничий свист, и Софья Карловна прокричала: «Девки, по норкам! Губки — красить, трусы — менять: у нас гости! Великий Рюшечка приехал!»
Среди постоянных посетителей этой квартиры нас было двое Андреев — Анрюшечек — Рюшечек. И хотя я росточком не вышел, а Андрей номер два удался и не только ростом, но в то время, когда всё завязывалось, я-то уже был студентом, а другой Андрей — всего лишь школьником, хотя и выпускного класса. Вот я и стал Рюшечкой Великим в отличие от Рюшечки Нижнего, который хоть и покрупнее Великого, зато куда как помоложе.
— Великий Рюшечка приехал! Да не один — с подрюшечкой!.. Господи, что я говорю! Вы, деточка, не слушайте меня — гусыню старую.
Лариска изнывала, сдерживая смех. Я сунул ей букет и показал, что можно оборачиваться.
— А разве гуси свистеть умеют? — весьма искренне удивилась Лара. — Нет. Они лишь злобно шипят. А свистят — это только атаманши, — она протянула цветы. — Ну, что — поехали? — и взялась было за ручки инвалидного кресла.
— Нет уж, деточка! — тут же одернула её Софья Карловна, ревниво следившая за исполнением всех церемоний. — Не лишайте меня удовольствия хотя бы на ручках моего катафалка ощущать крепкую мужскую руку!
— Софья Карловна, — я укоризненно покачал головой, — вы мне льстите! Никогда прежде не замечал за вами мелкого подхалимажа.
— Ну, батенька, в моем возрасте мне уж и старческий маразм вполне пристоен!
Тем временем я тоже — поверх — взялся за ручки кресла. Софья Карловна покачала головой. Лариса убрала руки. Женщина всё не отворачивалась, дожидаясь ещё каких-то изменений. Наконец, Лара возложила руки на мои, Софья Карловна удовлетворенно улыбнулась и окончательно воссела:
— Ну, чего стоим? Кого ждём?
Лариска хмыкнула и вдруг запела:
— Говорят, мы — бяки, буки…
Софья Карловна тут же подхватила:
— Как выносит нас земля?!..
Я знал, куда направляться: конечно же, к подруге Софьи Карловны — Елизавете Васильевне. Тем более, что её комната располагалась в самом конце коридора, и таким образом, наша атаманша имела вполне благовидный предлог продемонстрировать всем свой кортеж. Согласитесь, не каждая старая перечница удостаивается подобной процессии.
Вот только коридор — натуральный тоннель с кухонным светом в конце — как назло был пуст. Лишь в середине с правой стороны покачивалась седенькая головка Адины Арсентьевны — точно выцветший воздушный шарик, каким-то шалуном привязанный к ручке двери. Правой рукой Арсентьевна, очевидно, держалась за внутреннюю ручку двери, а левую, пряча локоть в комнате, приставила козырьком к глазам. Да в самой глубине коридора Елизавета Васильевна по-крестьянски основательно — широко расставив ноги и скрестив руки на груди — дожидалась нас у входа в комнату. Своей, если можно так выразиться, залихватской монументальностью при чуть-чуть лукавой, но бесконечно доброй улыбке, она всякий раз вызывала у меня желание спросить: а не с неё ли Коровин писал свою «Жницу»?
Когда мы поравнялись с первой парой дверей, левая из них приоткрылась, и в образовавшуюся щель выпорхнула ухоженная, унизанная перстнями и кольцами женская ручка, сделала нам пальчиками. Вместе с приветственным жестом дверь выпустила терпкий запах хорошего табака и конспиративное мужское поперхивание — Аглая Аркадьевна, как всегда, была не одна.
Софья Карловна, не прерывая пения, резко подалась, тренированным шлепком настигла уже ускользающую подпольщицу и, потирая ушибленную об украшения ладонь, в удовлетворении откинулась на спинку кресла. Елизавета Васильевна расцепила руки и оперлась кулаками о бедра.
Я усмехнулся: всё — как во время оно, и даже холодная война, как прежде, в полном разгаре.
Воздушный шарик седенькой головки Адины Арсентьевны с каждым нашим шагом опускался всё ниже и ниже, задирая подбородок и как бы перекатываясь по боку двери, так что, в конце концов, стало казаться, будто старушка уже не на полу стоит ногами, а на потолке. Лариса невольно замедляла шаги. Я же наоборот, спешил подойти к Адине Арсентьевне, чтобы избавить её от этого скрюченного висения на дверной ручке, и мне приходилось теперь не только толкать кресло, но ещё и тащить свою «помощницу».
И только когда оставалось лишь пара шагов, Адина Арсентьевна узнала-таки меня и, выпрямляясь, протянула руку, шевеля пальцами, будто намереваясь выхватить из меня хоть горсточку: «Рюшечка! Рюшечка! Рюшечка!» Я поспешил навстречу. А Софья Карловна прокомментировала за моей спиной:
— Петергоф. Юбилейное открытие фонтанов.
Всхлипывая и причитая, Адина Арсентьевна, наконец, дотянулась рукой до моего плеча и рухнула ко мне на грудь. Приобняв старушку, я гладил её по голове и приговаривал:
— Ну всё, всё… Всё же — хорошо… Я вот приехал…
А она, одной рукой комкая платочек, которым беспрестанно промокала лицо, другой всё скребла и скребла моё плечо.
— А-аминь! — громогласно провозгласила Софья Карловна. — Гаси кадило…
— Да-да, вы идите, идите… — засуетилась Адина Арсентьевна и только тут впервые взглянула мне в глаза, погладила ладонью по щеке.
— Уля-ля, уля-ля, завтра грабим короля! — возобновила песню Софья Карловна, и мы двинулись дальше.
У порога своей комнаты Елизавета Васильевна кивком поприветствовала Ларису, взъерошила мне волосы, слегка толкнула ладонью в лоб и уже взялась за ручки кресла-каталки…
— Стой! — Софья Карловна обернулась ко мне. — А наша-то тихоша… опять ногу сломала.
— Когда?!
— Да вот, буквально на днях. Так что это, — решительно ткнула в меня букетом, — инвалидессе снеси!
Елизавета Васильевна незамедлительно толкнула каталку в комнату — я едва успел перехватить цветы. Лариска фыркнула, но, увидев моё лицо, растерялась.
— А «тихоша» — это кто?
— Татьяна Тихоновна, — я беспомощно окинул коридор глазами и, конечно же, увидел Ксению Кирилловну.
Та стояла посреди кухни. Опершись пятой точкой о восьмиконфорочную первородно-фундаментальную плиту и пряча кисти рук под фартуком. Она подмигнула мне и беззвучно рассмеялась.
Ксения Кирилловна дождалась, пока я приблизился вплотную, и только тогда, не обращая ни малейшего внимания на протянутый букет, выпростала руки, взяла меня за плечи и принялась рассматривать, порой поводя головой, как бы подводя итог. Баланс был явно положительным. Наконец, она вздохнула:
— Недаром я курник затеяла!
Трижды поцеловала меня и тут же легохонько оттолкнула:
— Ну, ступай, ступай, — когда же я, проходя мимо Ларисы, взглянул на девушку, усмехнулась: — а помощницу-то оставь, оставь!
И девушка коснулась пальчиками моего плеча:
— Ступай, ступай…

* * *

— Татьяна Тихоновна!.. Ну, как же это Вы так?!..
— Здравствуйте, Рюшечка!
— Здравствуйте-то — оно, конечно, здравствуйте!.. — я подошел и расцеловал больную, лежавшую в кровати.
Впрочем, «расцеловал»… Когда я нарочито чуть-чуть поболее смачно, чем это полагалось бы, «влепил по бизешке» в каждую щечку и слегка отстранился, как бы приноравливаясь для самого главного, «контрольного» поцелуя, Татьяна Тихоновна быстренько прикрыла лоб ладошкой:
— Нет!
Я усмехнулся.
Букет, который я уже успел вручить, лёг на морщинистые губы.
Я беззвучно рассмеялся и церемонно поцеловал хворушку в нос.
Женщина зарделась, насколько это позволяли ей возраст и болезненное состояние, и легохонько шлёпнула меня цветами по лицу.
Я пододвинул стул и сел.
Постельное бельё у болящей сияло свежей белизной. Я невольно представил или вспомнил, как коровинская жница Елизавета Васильевна на пару с кухаркой Ксенией Кирилловной легко поднимают, ворочают усохшую до детской невесомости Татьяну Тихоновну, застилают и расправляют простынь, а Софья Карловна, конечно же, кружится рядом в своём кресле-каталке и ворчливо выговаривает:
— И носят же черти мощи по мостовым, точно институтку! Дожилась до седой метлы? Ну так и сиди под иконками, готовься к соборованию.
Пахнет анисом и ещё какой-то аптечной гадостью, что входит в состав корвалола.
— Андрей!.. Андрей… — вернул меня к реальности голос Татьяны Тихоновны.
— Ого! Звучит ни более, ни менее, как «иду на Вы»!..
— Андрей!.. Рюшечка… Дайте мне слово больше никогда не именовать меня Татьяной Тихоновной… таким тоном. Да, таким тоном… А то это уже превращается в имя нарицательное…
— Тёть Тань, в чём дело?! Хотите, я буду именовать Вас «моя»? Вот просто так и буду всем говорить: «А моя опять ногу сломала!»
«Моя» рассмеялась:
— Нет, не хочу!
— Почему? — это слово я произнес по-детски — через «с».
— Да потому что в Ваши слова непременно — воленс-ноленс — затешется определение «старая карга».
— Ми-илая Вы… МОЯ!.. Да какая же Вы «старая»?! Тем более «карга»!!.. Вы просто решили вспомнить школу… или что там у Вас было?..
— Гимназия. А потом — курсы.
— Вы просто решили вспомнить гимназию и отвинторожиться от контрольной по алгебре…
— Как, как?
— М?.. Отвинторожиться. Отбодаться, отбояриться… Улизнуть, одним словом.
— От диктанта.
— Что?
— От диктанта! Самым страшным для меня всегда был диктант по русскому языку.
— Не может быть!
— Ну, вот видите! Кто из нас не был молодым. Татьяна Тихоновна, ну, как же это Вы так?!
— Да что ж тут скажешь, Рюшечка? Видать, уже Земля к себе тянет…
— Вы же знаете, что я ничего не вижу!.. Я надолго вас не задержу. Меня вообще стараются не замечать. Вы мне только ниточку в иголку вставьте. А там уж мне — и помирать… — за столом сидела Адина Арсентьевна и раскладывала швейные принадлежности. Катушка с тонкими чёрными нитками — рядом иголочка с надетым на неё обрывком газеты; чёрные средней толщины — другая иголочка… белые, коричневые… — все чин по чину и занимало уже где-то половину необъятного круглого обеденного стола, составляющего главную — после рояля, конечно, — достопримечательность комнаты Татьяны Тихоновны. — Я ведь, Рюшечка, и нитку в иголку вставить не могу!.. Слепая совсем стала, ничего не вижу…
— Помилосердствуй, Ада! — взмолилась Татьяна Тихоновна. — Человек у нас полгода не был! Адушка!..
— Та-а-ак!.. — донесся голос Екатерины Екдикеевны от неспешно растворяющегося входа. — Ну, и где тут наша Лягушка-Очень-Редко-Куда-Путешественница? — осторожно подталкивая дверь спиной, женщина вбиралась в комнату мелкими тяжёлыми шагами левым плечом вперёд. Я подался было навстречу, но раздалось: — Сидеть! Пустое, — и ваш покорный слуга, прыснув, вынужден был остаться на месте. Екатерина Екдикеевна нахмуренно воззрилась на меня: — В чём дело? Лично я ничего смешного на горизонте не наблюдаю… — правой рукой опираясь на клюку, левой она несла маленький разнос, на котором под льняной салфеткой угадывался графинчик
— Сейчас принято говорить «стоять, бояться».
— Ах, вон как!..
— В самом деле, Лизон, ты бы поменьше общалась с Софи: она хорошему не научит.
— Пустое. Вы лучше постамент готовьте: я тут нашего принесла.
— Ой, а у меня — как на грех! — Татьяна Тихоновна потянулась освобождать круглый рояльный табурет, стоящий у изголовья кровати, и я вскочил помочь ей: — Как на грех! — ни шоколада, ни лимончика…
— Шоколад!.. Лимончик!.. Плебос! — мимоходом бросила взгляд на сокровища Адины Арсентьевны: — Пустое!.. А чего нас бояться?!.. Мы люди смирные…
Прыснув, я чуть не выронил хворобные аксессуары, которые переставлял на этажерку.
— Та-ак… ну-ка, молодой человек, извольте-ка объясниться! Извольте-ка объясниться, юноша, что такого комичного вы обнаружили в моих словах?
— Почему ж это пустое?!.. Мне штопать надо… Мне знаете сколько штопать надо!..
— Есть такой анекдот. Идут мальчик с девочкой ночью через кладбище. Идут, дрожат… Увидели мужчину с женщиной и бросились к ним: «Дяденька, тётенька! Проводите нас, пожалуйста, через кладбище, а то мы покойников боимся!» — «А чего нас бояться?!.. Мы люди смирные…»
Адина Арсентьевна вздохнула:
— Все там будем…
Я замер.
Татьяна Тихоновна тихо улыбнулась.
Екатерина Екдикеевна хмыкнула и подмигнула ей:
— Повезло им! Счастье улыбнулось, что Аглая ещё жива, а то бы детишки эти встретили не мирную парочку, а целый полк… нет, не полк, а… как там у них, у моряков?.. эскадру кавалеров во главе с Аркадьевной!..
Женщины рассмеялись.
— Ву а ля! — Екатерина Екдикеевна церемонно поставила разнос на рояльный табурет и жестом факира сдёрнула салфетку: на разносе стоял хрустальный графинчик с массивной гранёной пробкой и крохотные рюмочки — три родных сестры да две приблуды. В графинчике сиял коньяк.
— Вот… Кос!!..
Я хрюкнул:
— Почти что «под откос»…
— Нет, ну что ты будешь делать — он опять регочет! Танюш, не знаешь, что такое с ним случилось? Что это он сегодня всё время заливается?
Я расхохотался и бросился целовать Екатерину Екдикеевну.
Она не слишком старательно уворачивалась:
— Отстань, отстань: знаешь же, что не люблю!..
Я метнулся к Адине Арсентьевне, приговаривая между поцелуями:
— Я сделаю, я всё сделаю…
— Рюшечка, я бы и не беспокоила никого, но я же не вижу ничего. Мне бы вот только нитку в иголку вдеть, а там — мне уж и помирать, — по её щекам опять потекли слёзы.

Добавлено спустя 1 минуту 44 секунды:
Типа так.
Вот то, что было выше приведено, -- мне нравится. Дальше как-то... Будем жить... Работаю...

Добавлено спустя 5 минут 21 секунду:
Перечитал...
Нравится.
Вот типа так я и пишу...
Тяжело, надолго и всерьёз...
Ну, а кому не нравится -- ну не читайте!..
Ага?

Добавлено спустя 19 минут 4 секунды:
Или вот ещё оттуда же...
Ну извините, мне просто нужно приучить себя к мысли, что нужно работать...
Хм... Я ж где-то это выкладывал...
Ну, ладно, даю из компа...

От бабушек я вышел в заметно изменившемся настроении. Отъездно-приездная взвихрённость чувств отступила, сменившись ностальгической — то есть слегка грустной, даже горьковатой — радостью узнавания родных сучков замшелых пенатов.
«Я вернулся в мой город, знакомый до слез…»
Так, что там дальше?
Витебский. Конечно же, Витебский. И электричка. Боже мой, как я, оказывается, люблю эту проклятую, вечно ободранную и пропахшую мочой и дорóгой со всеми сквозняками мира и думами про Ирку, электричку! В ней так славно трястись.
«Трясясь в прокуренном вагоне, он полуплакал, полуспал…»
Ну, здесь-то я все знаю. Здесь — мой мир. Мне тут каждый стык знаком. Тук-тук, тук-тук… «Внимание, следующая остановка — Воздухоплавательный парк».
Я аж чуть не присел — если б я не сидел, я бы точно присел — так мне нравится само это название Воздухоплавательный парк. Так нравится, что мне даже сон про него приснился.
Снится мне, что я проводил Ирку то ли на зачет, то ли на экзамен — в любом случае, как минимум, полтора часа болтанья на возлеиркиной орбите мне обеспечены. Вряд ли больше, потому что должен же я — непременно должен! — встретить её с полураскрытыми объятиями и поцелуем в лобик: если сдала, то поздравить, если нет — успокоить, — погладить по головке и сказать, что она самая чýдная и самая чуднáя девчонка на свете, и не променяю я её ни на какие коврижки на свете — мне ва-аще мучное вредно. Так что нет, конечно, нет, не больше чем полтора часа… И что мне с ними делать?
Оно конечно… вот здесь — прямо на Бронницкой — есть шайба… А Вы разве не знаете, что такое «шайба»?! Чес-слово? Шайба — это киоск по продаже пива в розлив. Раньше то они были круглыми. Но, в любом случае, на неё бросаются всей командой. Но в каждый данный момент времени ею владеет только один, хотя жаждет обладания ею каждый — ну, чем Вам не командная игра хоккей. А с учетом того, что в то время, пока у её окошка стоит один из команды, вся команда — то есть все мимо проходяще-подходящие друзья, знакомые и так себе — ты-этого-знаешь? — непременно воспользуются моментом и возьмут пивка без очереди — вот он Вам переходящий приз! — и никто особо возмущаться не будет — только не наглей уж слишком, а то и к бортику прижмут: хоккей же — он и в Африке хоккей! «В хоккей играют настоящие мужчины…» Наша шайба на Бронницкой была, мне кажется, особой: после зачета или экзамена у неё собиралось все мужское достояние Техноложки. Студенты — слева, ближе к альма-матер, к матушке, то бишь, к кормящей. Преподы — те справа, подальше от ока недреманного педагогического совета, ну, и так просто, чтоб лишний раз не светиться при исполнении обязанностей. Это потом они уже станут просто людьми, — лучше или хуже, со своими тараканами, — а пока они — ум, честь и совесть нашей Техноложки. Поэтому и прячутся в тенечке. Беседуют тихонечко и чинно. А то и просто про себя молчат. А чего тут болтать? Всё и так понятно: молодежь, она, конечно, с каждым годом все мельчает, точнее, скажем так, мелеет, но, как и прежде, все ж надежды подает. Однако же разочарование — вот тяжкий крест всех педагогов. Но каждый педагог — он большое дитя: в Санта Клауса давно уже не верит, но носочки перед Рождеством обязательно повесит — а как иначе? надо же кому-то там груз знаний передать. А студенты — те вообще ещё дети. Галдят, лопочут, веселятся. Нет, что бы подумать, взвесить, оценить — почему это он так трудно сдавал свой экзамен, а то и вовсе не сдал, и не пора ли уже браться за ум — нет, он радуется тому, что так или иначе, но на сегодня — СДЫХАЛ. А вечером на радостях — ну, или с горя, кому как — напьется и под шумок к Наташке завернет — пока Светка не видит. В скобках. Преподы между собою нас, студентов, называли тазиками: все мысли и чаяния по большей части в районе таза. А мы их, в отместку, окрестили Сидорами: на экзаменах дерут нас, как Сидорову козу, а на добрые оценки щедры, как походный сидор на свежую колбасу. Скобки закрылись. Никто из окрестных аборигенов в такой день к шайбе и не подходит — а толку нет. Простоишь весь день в очереди из пяти человек, да плюнешь, наконец, и уйдешь, не соло хлебавши. Нет, на самом деле мы аборигенов не обижали, особенно если после работы: подходи, дядя, если один, бери кружку без очереди, вот только столиков на тебя сегодня, извините, нет — тут спички положить то некуда. А каждого вновь подходившего одногруппника мы спрашивали — много там ещё? Когда оставалось два-три последних досдающих, мы брали две кружки пива, подносили их к столику преподавателей и говорили — это, мол, для Нашего. Он ведь тоже человек, — сколько он на нас нервов нынче пожег! — вот пусть сразу и… Мы же — коллеги. Наш декан на вечере первокурсника так и сказал: — «Рад приветствовать вас, дорогие коллеги. Да, да, именно — коллеги. Ведь мы с вами — не по разную сторону баррикад, а вместе делаем общее дело. Только пока мы знаем больше вас. Но мы обещаем сделать все зависящее от нас, что бы завтра уже мы могли у вас поучиться. Так помогите нам — мы, наша наука, производство, лично мы — каждый из нас, из преподавателей, в своих трудах и научных разработках — нуждаемся в ваших свежих силах. Здравствуйте, коллеги!» И, клянусь вам, нигде больше, ни в одном другом институте, я не видел столь коллегиальных отношений.
Я Вас ещё не заболтал? Вообще то я обычно молчалив — двух слов от меня не добьешься. Эт вот сегодня меня что-то прорвало. Вы уж извините — к Ирке еду…
Киркееду — это блюдо такое. Готовится оно из суфле, бланманже, крем-брюле, монпансье… Все, все — умолкаю… Но шоколадку туда надо обязательно! Ну, и хотя б бокал шампанского. И розу — непременно розу!
Так вот, снится мне, что я проводил Ирку, у меня свободных часа полтора, а что с ними делать? Оно конечно, вот здесь — прямо на Бронницкой — есть наша любимая шайба, но дело в том, что мы давно уже поделили с Иркой пиво: она обожает пивную пену, но равнодушна к пиву, а я — истинный биирман, но терпеть не могу пену — как я посмею дыхнуть на неё пивом?! Нет, «целую я Ирину в лобик и ножкой шаркаю в поклоне» — это надо делать на свежее дыхание. Кофе на Подольской мы с ней уже пили, да и кто же пьет кофе во сне — ведь, напоминаю, это мне все снится. И тут я вспоминаю, что совсем рядом — минут то всего пятнадцать ходьбы — находится Воздухоплавательный парк, а я давно уже хотел в него завернуть. Вообще, у меня сложное отношение к этому названию. Во-первых, даже во сне я не забываю, что во сне я умею лететь. Странные они — эти полеты во сне. Порой это просто парение. Лицом вниз. Так можно зависнуть в море, когда ты в маске и с трубкой. Только там все равно ощущаешь чуждость среды — давит как-то, дышать трудно. Да и ногами-руками нужно шевелить. А здесь — в воздухе, в небе — все просто и свободно. Дышится легко, спокойно. И никаких усилий от меня не требуется. Я только пожелаю лететь побыстрее, — ну, как я могу пожелать вздохнуть поглубже, — и я лечу быстрее. А здесь — остановиться — зависаю, осматриваю леса, поля под собой: я — хозяин, это — мои попечения. Иногда это просто забава — кручусь, верчусь, как хочу или фокусы выкидываю на потеху публике или только себе.
Так однажды мне приснилась какая-то русская лавчонка в Париже. С площади Звезды в неё вела совсем не приметная дверь, да и не дверь даже, а так, недоразумение какое-то в стенке. За дверью — длинный темный узкий коридор — шагов восемь-десять, никак не меньше. Поворот направо. Ещё шага три-четыре. И снова дверь — обитая гнилым дерматином поверх старой пакли, которая торчит из каждой дырки козлиной бородой и на ощупь — темнота же ж, боже мой — все это пугает: так и ожидаешь, что наткнешься на какого-нибудь американского таракана. А на полу — мешанина из воды и снега — и откуда только эта смесь взялась в Париже? Впрочем, лавчонка то — русская, так что что уж тут удивляться. С трудом открываю дверь, вхожу. Клетёнка шириной в три шага и глубиною в два. Но в полушаге от стены с дверью — стойка-витрина из старой фанеры и стеклом вместо столешницы. И чего только там под стеклом не валяется. Даже старые детские глиняные свистульки. И стеллажи на задней стене тоже все завалены и завешаны разным барахлом. Я и покупать то ничего не хотел — мне просто было любопытно это русское чудо блошиного рынка среди их славного Парижа. На дверной колокольчик появился продавец, — само собой, какой-то старый еврей из России, — только взглянул на меня и сразу понял: це ж не покупатель! Да и откуда у меня Париже вдруг возьмутся деньги? Хотя вот эту медную пуговицу от шинельки гимназиста я бы купил — она точно выпала из повести «Белеет парус одинокий». А вот и гранатовый браслет. Только он совсем иной, нежели я представлял. Гранатики меленькие-меленькие— не крупнее льняного семени — и нанизаны на простую почерневшую от времени нитку. Где-то там ещё непременно должен быть веер. Но тут вдруг в лавку повалили покупатели из новорусских. Парфюмом развонялись. Меня совсем в угол загнали. Локтями сучат, пальцами тыкают, лопочут что-то там на новорусском — «совсем как люди, господи прости» (В. Коссович). А я то ещё ни одного пенсне не осмотрел. Тогда я беру и — взлетаю. Пристраиваюсь каблуками к потолку, усмехаюсь — эк я здорово придумал! — и все ищу, ищу своё пенсне и соломенную шляпу Репина. Да преодолеваю непреодолимое желание щелкнуть по бородавке на плешке одного из этих. Проснулся я срочно. То есть буквально выдернул себя изо сна, так как понял — нет, не удержусь, щелкну таки. А у него, поди, охрана. А тут ещё этот старый еврей сморщил свой нос с тремя волосками на здоровенной бульбе и пампаскими кустами из ноздрей, подмигнул мне и сказал какое-то своё еврейское слово. Я хоть и не знаю ни одного слова из всех их еврейских языков, но это я бы смог перевести, только вот на них, на такие слова, обычно буквы жалеют — ставят три точки или звездочки. Как будто они все сплошь из одних только трех букв. Я прыснул, ну и проснулся — от греха подальше. Но дорогу к той лавчонке я все же запомнил. В другой раз сразу начну в бэтмана играть. А то я про кушачок то запамятовал как-то, ну, про тот самый кушачок, за который Лев Николаевич пальчики свои на брюшке закладывал. Интересно, какого он цвета?
А порой летать тяжело. Все требует напряжения всех внутренних сил. И не всегда уверен, что сможешь влететь. И просыпаешься в холодном поту, измученный, и с ощущением, что что-то упустил, что-то не доделал. А порой просто страшно летать — непременно нужна какая-то опора — хоть листик из тетрадки под ноги, хоть, в конце концов, собственные ладошки под пятую точку.
Но в любом случае ЛЭП, эти провисшие алюминиевые провода на ажурных стальных опорах, — это всегда проблема. Прямо поперек них лететь невозможно. Надо или облетать их очень высоко — так высоко, что я ещё ни разу не рисковал туда подниматься. Или опускаться до самой земли. Я один раз попробовал — чуть лицо не оцарапал. Проще опуститься на землю и перейти пешком. Но в таком случае никогда не знаешь, сможешь ли взлететь снова. А вот в Воздухоплавательном парке, конечно, не должно быть никаких линий электропередач. Это то понятно. Но как же быть с парком? Взлет и посадка всегда опасны, и делать это следует где-нибудь на открытом пространстве — на поле, например, но уж никак не в окружении деревьев, а то рискуешь оказаться в роли цыпленка на шампуре. Так как же быть с парком?
Да ещё и плавательным, воздухоПЛАВАТЕЛЬНЫМ парком. А у меня с плаванием отношения особые. Научился я плавать лишь в первом классе. И то для этого пришлось в бассейн ходить в особую группу. А до того я несколько раз тонул. Самый запомнившийся случай, который до сих пор мне снится, произошел, смешно сказать, практически в степи лишь в нескольких шагах от автотрассы. Как-то раз весной мы с отцом ехали на мотороллере. Тот забарахлил, мы остановились, и отец стал его чинить. Вокруг степь. Ещё совсем по зимнему серо-бурая. Тоска. А день такой солнечный, теплый. На мою радость невдалеке оказалась громадная лужа талой воды. Совершенно без опаски — ну что такого страшного может быть в степи, всего в нескольких шагах от автомагистрали и отца? — я снял обувь и пошел бродить по мутной воде. И вдруг подскальзываюсь и с головой ухожу под воду. Барахтаюсь, барахтаюсь, но ничего не помогает. А воздуху в легких все меньше. Тогда я намеренно опускаюсь на самое дно, даже приседаю и изо всех сил отталкиваюсь вверх. На мгновение выныриваю, хватаю воздух, вижу отца, а крикнуть ему не успеваю. Я вновь на дно, — а глубоко, — вновь отталкиваюсь, выныриваю и вновь практически не успеваю крикнуть. И раз за разом несколько долгих, страшно долгих минут я, выныривая, вижу отца на дороге рядом с мотороллером — он вот, очень близко, рукой подать. Если бы я крикнул, хоть не громко, но крикнул, он бы конечно услышал меня и спас. Но я никак не успеваю крикнуть. А сил все меньше, все меньше. И вот когда я уже совсем обессилел и отчаялся, отец выхватил меня из воды и поднял над собой. А ему там совсем и не глубоко то было. Мне даже показалось, что вообще по колено. Господи, как же ярко светило солнце, как оно переливалось на моих мокрых ресницах, как все блистало после этой мутной темной воды! Как прекрасна была степь! И отец все говорил что-то и смеялся, и тряс меня над собой. Так что у меня до сих пор настороженное отношение ко всему, что связано с плаванием. Хотя я уже давным-давно научился плавать и могу часами держаться на воде, а охота на раков с маской — вообще одно из моих любимейших занятий, но до сих пор не могу окончательно победить эту детскую настороженность по отношению ко всему, что связано с плаванием.
Так что для меня это красивое название «Воздухоплавательный парк» — одно из самых труднопредставимых словосочетаний.
Но так как я уже проводил Ирку то ли на зачет, то ли на экзамен и в запасе у меня часа полтора — никак не меньше, то почему бы и не сходить в этот саамый Воздухоплавательный парк, тем более, что идти то до него — всего то минут пятнадцать-двадцать. А там, глядишь, и полетаю — во сне то я умею летать. Во сне, как и в сказке, порой все происходит моментально. И вот я уже в парке. А это вовсе и не парк никакой, а большущий по-весеннему весь в цветах луг, лишь по краям обсаженный деревьями. (Интересно, а как на самом деле? Ведь на яву я никогда не бывал в этом самом Воздухоплавательном парке.) И вот я только вышел из деревьев, а тут четверка пяти или шестиклассников. Три мальчишки и одна девочка. И с ними громадный орел. Не беркут, правда. Скорее всего — наш, степной орел. Огромный, но старый-пристарый. Стоит на траве. Крылья по земле. Плечи опущены. На кончике клюва капелька — то ли слеза, то ли сопля. И ничто ему не интересно. Он даже и ходить не пытается. И так мне его жалко стало. И тут я вспоминаю, что все это мне снится, а во сне то я летать умею.
— Давайте я его полетаю! — предлагаю я ребятам.
Они долго изучающе смотрят на меня. Потом совещаются шепотом, и самый белобрысый из них, — с облупленным носом, — отвечает:
— Нет. Мы не можем.
Сам весь выгоревший, с облупленным носом — ну явно ещё с первых проталин целыми днями гоняет по этому самому Воздухоплавательному парку.
— Это не наш. Мы просто юннаты, — оправдывается этот выгоревший подсолнушек.
— А давайте жребий кинем? У меня и монетки есть, — я позвякал мелочью в кармане.
Они опять совещаются. И так забавно смотреть на них: сгрудились все вместе, головы — друг к дружке и ещё ладошками прогалы между головами закрывают — чтоб я не услышал. Но я уже чувствую — весы склоняются в мою пользу: орел то, конечно, не их, и просто так дать его мне они не могут, но ведь жребий — это судьба, а как противостоять судьбе?
— Хорошо, — отвечает все тот же подсолнушек. — Только чур, наша — решка.
— Конечно, конечно, — радуюсь я. — Ведь мой то — орел!
Достаю дистюльник или полтинку, подбрасываю, смотрю, что выпало.
— Ну? Что там? — все так же издалека интересуются ребята. — Решка?
— Не-а.
— Орел…
— Не-а.
— А кто?!
— Конь в пальто!
— Кто, кто? — они подбегают, смотрят: на реверсе монетки красуется всадник, копьем поражающий змея.
— Вот видите, — усмехаюсь я, — ни вашим, ни нашим, ни орла, ни решетки.
— Ну, хорошо, берите, — наконец соглашается подсолнушек на этот раз без совещания.
— Он мышей очень любит, — быстрой-быстрой скороговоркой сообщает мне девочка, — и ещё змей. И ящериц. Только мы его всегда мясом кормим. И ещё травы даем — чтоб витамины… А воду он любит холодную. Особенно если снег растаять… — я ей улыбаюсь, и она осекается.
Фалангой пальца я слегка приподнимаю ей носик и подмигиваю.
— А у меня рогатка есть, — вступает другой мальчик. — Вот.
— Эх ты, — я укоризненно качаю головой, — а ещё юннат.
И понимаю, что никакой рогатки у него нет, это он только так, пужает меня.
— Ничего, ничего, — успокаиваю их, надевая на левую руку толстую крагу, чтобы орел не поцарапал, — все будет в порядке.
Ребята помогают мне посадить орла на руку. Он довольно тяжелый и мне приходится поддерживать руку другой. Орел индифферентен, крылья и плечи все так же опущены.
Я осторожно, совсем потихонечку начинаю солдатиком подниматься вверх. И только когда мы достигаем верхушек деревьев, орел подбирается. Он складывает крылья. Поднимает плечи. Его глаза начинают блестеть. Ноздри слегка дрожат. Только он все ещё не верит и не собирается летать, а лишь все крепче впивается в мою крагу когтями.
Наконец, когда мы уже высоко-высоко, так что детей уже почти и не видно, он расправляет крылья и наклоняется вперед. И я понимаю, что вот теперь надо лететь по горизонтали. Я нависаю над птицей и все так же осторожно, но с постепенно нарастающей скоростью направляюсь к горизонту.
Наконец, я достигаю совсем уж головокружительной скорости и совершенно неожиданно даже для себя самого запеваю в полный голос, во все легкие:
— Все выше и выше, и выше стремим мы полет наших птиц!
И осекаюсь. Ведь там дальше — про пламенный мотор и спокойствие наших границ. А какое отношение все это имеет к орлу? Нет, дальше никак нельзя. И я вновь завожу:
— Все выше и выше, и выше стремим мы полет наших птиц!
И тут орел мне отвечает:
— Кулю, — это он так заклекотал. Я аж прыснул: кулюкушки — так в наших деревнях раньше называли игру в прятки.
Я вновь: — «Все выше и выше, и выше стремим мы полет наших птиц!»
И орел мне снова: — «Кулю,» — тихонечко так, что бы только я услышал. И мы летим, летим, оглашая окрестности нашим странным дуэтом.
Я стараюсь не улетать далеко, что бы ребята не теряли нас из виду и не волновались. Орел же и не пытается летать самостоятельно. Лишь по едва заметным движениям его плеч, головы и крыльев, я понимаю, куда надо лететь и по возможности исполняю его желания.
Вот так мы и летали чуть ли не целый час. У детишек, поди, шеи заболели.
Наконец, я опустился, и орел сам спрыгнул с моей руки. Рука моя затекла, и плечи ныли, и я стал их растирать.
Взглянул на ребятишек, а глаза их наполнены восторгом и радостью, как будто это не я с орлом, а они сами только что летали где-то там, высоко-высоко.
Девчушка подбежала ко мне сзади и, привстав на цыпочки, едва дотягиваясь, тоже стала растирать мне плечи. Я сел на землю. Тогда и мальчишки окружили меня стали неумело массировать. Пальчики у них были слабенькие, и их массаж скорее походил на щекотку.
Орел сидел на отдалении двух-трех шагов и то оправлял перья. то гордо, по-орлиному окидывал окрестности взглядом, казалось, совсем не обращая на нас внимания.
Я осторожно посмотрел на детишек — не обижает ли их такое невнимание к ним их любимца? Но они вовсе и не вспоминали про уже сидящего орла. Зато другое занимало их сердчишки. Оглянувшись я заметил, что глаза их подозрительно блестят, а кое-кто даже быстро-быстро моргает. И у меня у самого слёзы подступили к горлу. Я сграбастал ребятню в охапку, пободал носом чей-то животик и сказал, едва сдерживая дрожь в голосе:
— Все, спасибо, спасибо. Мне уже легче. Только мне идти уже пора. Меня ждут. Донесете его сами!
— Донесем, донесем! — защебетали детские голоса.
— Вот и славно, а то мне действительно пора идти.
Я пожал каждому руку, потрепал их затылки и подошел к орлу. Когда я наклонился к нему — тот меня чуть не клюнул.
— Ого! — хохотнул я, отпрянув. И ребятишки рассмеялись счастливо.
Орел смутился и отвернулся. Я перешел, чтобы посмотреть ему в глаза. Он ответил мне долгим мужским взглядом. Наконец, я вздохнул и, как прежде девчушке, фалангой пальца слегка приподнял ему кончик клюва.
— Ничего. Ничего. Мы ещё полетаем. Я теперь буду часто сюда приходить.
Вот такой замечательный сон про Воздухоплавательный парк приснился мне однажды. У кого-то из японцев есть стихотворение: «В новогоднюю ночь приснился мне сон. Храню его и улыбаюсь». Я не помню, была ли та ночь новогодней, но я тоже храню этот сон и улыбаюсь.
Неудивительно, что я обрадовался Воздухоплавательному парку даже не просто как старому знакомому. Но и порадовался, однако, что в запале прозевал саму остановку: я ведь все же не сдержал своего обещания и так ни разу и не зашел в Воздухоплавательный парк, а может орел действительно надеется и ждет меня там?
Следующая остановка — «Проспект Славы». Ну, вот и здрасти. Только что похвастался, что здесь мой мир, а вот проспект то Славы — это мое серое пятно. Или все же желтое? Ведь мне всегда так нравилось проезжать здесь вечером, в темноте, когда отдаленные огни многоэтажных домов так напоминают родной мой Волжский. Тоже вечерний, когда мы возвращаемся от родственников из Ленинска или из поймы с рыбалки или грибной охоты. День — так или иначе — был весьма наполнен, на душе умиротворенность и легкая печаль, что этот день уходит. И конечно некоторая усталость, нет скорее пресыщенность довольно большим объемом дороги. А тут — родные огоньки и, значит, скоро уже дом, и Кося будеть радоваться, бегать по комнатам и проситься к ласке, а когда её начнешь гладить, то она непременно немного покусает, но совсем не больно — это она так целуется. Проспект Славы. Кто знает, может и наш городишко когда-нибудь прославится?
Или все же серое пятно? Есть такой фразеологизм, пришедший к нам из географии, «белое пятно». Он означает что-то неисследованное, неразработанное, потому что такие белые пятна были на картах на месте тех территорий, где ещё никто не бывал. Моя же топография иная. Вот, к примеру, еду я в своем Волжском мимо дома, где некогда жила моя одноклассница, к которой я, как говорится, дышал весьма неровно. А вон, кстати, и окна её квартиры — те самые, единственные, что выходят на крышу пристройки. Угловое — окно её комнаты. Светится. Вполне обычным желтым светом. Да нет, конечно же, необычным, а тем самым осенним, бабьелетним желтым, что — «грусть», «печаль», «разлука», но все такое светлое, с тихой улыбкой. А когда-то оно светило мне и отчаянием, и надеждой, и мечтами — одним словом, чем-то таким розовеньким, трепетным, что прячется под обыденной серостью, но готово в любой момент взвиться и согреть, спасти или обжечь, спалить. А потом… Но, впрочем, все по порядку.
Где-то в самых первых числах сентября перед первым уроком в наш класс вошла девушка и от дверей обратилась к Иларии Инокентьевне, которая писала на доске темы сочинения:
— Здравствуйте! Это 10-а?
— А! Аня? Здравствуй, здравствуй, проходи! — и обернулась к нам. — Так, тихо, тихо! — мы замерли. — Знакомьтесь, ваша новая одноклассница — Анна Павлова.

А после — Купчино. Странная такая станция. Там электропоезда, просто поезда и разные прочие поезда, метро, автомобили и дельтапланы ступают буквально вокруг. А в середине — маленькая такая ложечка моей родной степи… И крысы там бегают. Представляете, приезжает, например, Кирилл Лавров со своей дачи — вышел из вагона, идёт в переход, а там — двери. И все нормальные питерцы спокойно стоят в очереди в эти двери. В очереди на вход. А рядом двери на выход. И никто к ним в очереди не стоит. А мы идем с Иркой, смотрим на эту очередь на вход, чешим в затылке — ну, кому охота стоять в очереди? — а тут вдруг затюрханная парочка так уверенно направляется в эти двери на выход. И я говорю Ирке: "Давай, пойдем за этими провинциалами?" И мы идём в след за провинциалами. И выходим — с ними вместе — одними из первых на посадку в поезд метро. И садимся. И я замечаю, что наши провинциалы садятся напротив нас. И толкаю Ирку под ребро: давай посмотрим — укоризненно — на этих провинциалов. И мы с ней смотрим. И обнаруживаем, что наши провинциалы — это Кирилл Лавров с женой… едут со своей дачи… и, уставшие, садятся в метро и жена Кирилла Лаврова говорит своему мужу: "А ты видел, какие там бегают крысы?"
А если Вы поссорились со своей Иркой… или даже не поссорились, а так… просто не знаете, как Вам жить дальше, то Купчино для Вас — настоящая находка: там такие крысы бегают!... Странная такая станция. Там электропоезда, просто поезда и разные прочие поезда, метро, автомобили и дельтапланы ступают буквально вокруг. А в середине — маленькая такая ложечка моей родной степи… И крысы бегают. И на задние лапки встают — им тоже хочется жить. И Вы — при всей своей ненависти к ним — начинаете их кормить.

Впрочем, это уже совсем другая история, нет?

Добавлено спустя 4 минуты 28 секунд:
Согласен... ТЕКСТ... И не надо кидать в меня шайками: пишу долго и нудно, потому и читается легко, нет?

Добавлено спустя 7 минут 17 секунд:
Про одни Шушары у меня уже пятнадцать вариантов... И всё не устраивает... Хочу такого, что б я не подкопался... А пока всё хорошо, красиво... Но я могу лучше. Ещё пока не знаю, как... Чтоб читалось незаметно...

Добавлено спустя 6 минут 11 секунд:
Если б отец бы был бы живой...
Я б никогда не предоставил бы вам этого текста...
Просто мне сейчас нужно как-то убедить самого себя, что умею писать, что не зря всё это прожил, что отцу не было бы стыдно за меня...
Ну, извините!..

Добавлено спустя 26 минут 46 секунд:
Перечитал... Мне нравится.
Нравится тем, что нет никакого сюжета, а душа, тем не менее, просит продолжения...
Как сказал мой друг, "я готов утонуть в этом слове"!...
-- Эт ты ещё Шушары не читал...
Будем работать...
М?..

Patriot Хренов:... Перечитал... Мне нравится.
Нравится тем, что нет никакого сюжета, а душа, тем не менее, просит продолжения...
Как сказал мой друг, "я готов утонуть в этом слове"!...

И мне нравится. Очень.

Сочувствую Вам Хренов, уже прошёл всё это, и не раз - знаю всему цену.
День за днём всё будет меняться, держитесь ...

Валентин Навескин:День за днём всё будет меняться, держитесь ...

Таки да... Только пусть не так, как в последние дни...
Мы ещё в октябре готовы были к тому, что отец отойдёт... И может быть, он и ещё бы мне пожил, но тут случился взрыв в автобусе. Отец мой принял это "слишком" близко к сердцу... Всю жизнь свою мой отец старался не допустить ещё раз войну в этот город... Мы постарались его вновь поднять. Отца. Да и город. Но сил не хватило... И вот... вот случилось... И ещё не все родственники разъехались, как я хватаюсь за телефон и обзваниваю всех родственников и друзей: "У нас там все живы?" И даже не всех ещё успел обзвонить, как приходится кружиться по второму разу...
Слава Богу, хоть эти два последних взрыва мой отец не застал... Ушёл-таки с миром.

Добавлено спустя 16 минут 39 секунд:
На самом деле у нас тут таки действительно большая беда зреет.
Мы принимаем всех -- живи по-человечески... пускай по-своему, но среди всех... не обижая.

Patriot Хренов:На самом деле у нас тут таки действительно большая беда зреет.

Мы это понимаем, Патриот...

И вот довелось мне хоронить своего отца.
Кстати, я же вам рассказывал, что я до сих пор живу в той комнате, в которой родился?
Просто в те времена, когда мой отец с моей матерью строили этот город -- а я всего-навсего на четыре года младше своей малой родины --в то время, когда мой отец с моей матерью строили этот город, в этой степи с телефонами был напряг. Пока телефонную будку нашли, пока до "скорой" дозвонились, пока она приехала... Гы! у нас во всём квартале воды не отыскалось, чтоб меня обмыть. "Скорая" приехала, сказали "Ура" и предложили: "Давайте, мы их хоть помоем..." А была распутица. Вся моя родня, соседи да просто мимопроходящие сограждане на руках пронесли ту "карету" до клиники и обратно...
А теперь мне пришлось хоронить своего отца.

Добавлено спустя 12 минут 25 секунд:
У нас в доме три подъезда. Я родился-живу в среднем. В первом жили в том числе и армяне. В третьем -- жила семья азербайджанцев... Да что далеко ходить! На моей лестничной площадке жили мы -- русские. В той же двухкомнатной квартире с нами жили хохлы. В квартире по центру -- латыши и эстонцы. А напротив нашей квартиры -- молдаване и узбеки.
Ну, безусловно мы смеялись друг над другом, анекдоты травили... Но это всё была одна семья...
Блин! Вот так вот и попробуй бросить курить с этой жизнью!..
Сейчас вернусь!..

Добавлено спустя 20 минут 29 секунд:
И вот умер мой отец.
И я иду в... это... всей срани не вспомню, но главнючее "ККП" -- комбинат коммунальных предприятий.
Хорошее название!
-- Ребят! Мой отец!...
-- А документы?
-- Ну он с четырнадцати лет на "Баррикадах" работал...
-- А документы?
-- Да он ходил, искал -- вся документация с сорок первого по сорок второй сгорела... нету её... Но он вот это город строил...
-- С первого дня?
-- Да нет. Опять не с первого. До того он в Каваке работал. На обогатительном урановом комбинате...
-- Значит, не с первого, значит -- никто...
И это -- при всём при том, что 25 тысяч сверх положенного с нас уже взяли.
Я уже совсем готов взорваться.
Слава Богу, жена кузена говорит мне:
-- Тихо, тихо! У нас в Волгограде сейчас лишь только лишь за то, что бы похоронить в городской черте -- 40 тысяч стоит...
И тут мне вдруг из-под тишка сообщают, что наше городское кладбище города Волжский уже полгода как передано в подчинение Волгоградскому муниципалитету.
Я иду курить.

Добавлено спустя 12 минут 20 секунд:
Мне показали участок. Мне сказали, что это будет стоить 25 тысяч.
НАТЕ!!!
Дайте мне с отцом проститься спокойно!
Ни-и-иет! Миньет! Мурыжат по полной программе.
Три часа мурыжили!
Пока я не зашел к директору, и не сказал ей прямо в глаза, что я сейчас всю контору её разнесу, и ни копейки она от меня не увидит.
Следом забежала моя сестра, и всё немедленно совершилось на ранее предполагаемых 25-ти тысячах.

Добавлено спустя 12 минут 47 секунд:
Ну всё... похоронили...
Идём обратно.
Мать висит у меня на руке: "Да что ж тебя так долго не было?! Ты же и проститься с ним по толку не успел!.."
-- Мам! Ну, мы участок этот выбивали... Понимаешь, отец наш, как оказалось, не настолько уж и заслуженный...
-- Как же не заслуженный?! С четырнадцати лет за станком в Сталинграде стоял. Потом трупы вывозил... А сколько голодал?! И город этот строил...
-- Мам! Ну ты же тоже почти всё то же прошла... а... ДОКУМЕНТЫ?
-- Ой... да погорело всё тогда. Бомбили нас. Я сестру-то найти не смогла, хотя шли рядом. Вот представляешь, обрывочка платья найти не смогла. А шли вот как сейчас с тобой. Она услышала, что самолёт летит, -- меня-то оттолкнула...
-- Мам, да я всё понимаю... А... документы?
-- Да какие там документы!!!
-- Ну вот видишь!..

Добавлено спустя 40 минут 51 секунду:
Ну... Так ли иначе -- похоронили отца вполне достойно.
Я ещё в округе походил, посмотрел: "Бать! Тут всё твои люди... Скучно не будет."
И даже матушку ещё поводил:
-- Смотри, мам, знакомься... Вот только я тут буду лишним, нет?

Идём обратно.Мать моя боится:
-- Не найдём...
-- Мам! Ну а чего уж проще? Вот семь рядков до главнючей дороги отсчитай... А тут вот и Хан лежит...
-- Кто такой? Почему не знаю?!..
-- Наверно, кореец. Ну а куда сейчас от корейцев денешься?.. Зато седьмой ряд -- счастливая цифра...
Идём дальше.
Бац!
И мать мая встаёт, как лист перед травой.
Могилка.
Моя двухкомнатная квартирка отдыхает. С унитазом, кладовкой и ванной. В купе.
-- А и хто тут у нас вот такой вот заслуженный?
Девушка. 21-го года. Ежель не считать её не русской фамилии, то я совсем не в состоянии понять таких вот совсем уж выдающихся заслуг её перед этим вот городом.
Мать моя вскипает.

А перед самыми воротами... А на выходе... У самых у ворот... Футбольные поля! И даже далеко не на каждом из них есть захоронения... И Ивановых -- ни одного...
И мать моя встала.
И старушка моя выпрямилась:
-- Проклинаю! Да не примет вас наша земля!
И тут -- из пространств этих футбольных полей -- встают какие-то слегка нерусские люди и слегка неуважительно говорят моей матери: "Чего? ЧЕГО?"
И я повисаю на руках у своего друга, потомственного казака, и талдычю: "Только не сегодня!"

Добавлено спустя 12 минут 47 секунд:
А потом сижу и долго-долго объясняю своему другу-казаку:
-- Да пойми ты! Дело не в них! Вот они-то как раз всё делают верно. Приехала семья. Приехала диаспора. Вот и держатся друг за друга настолько, насколько мы им позволяем... Ну... Бог с ними, с украинцами. Ну, слава Богу белорусам... Но почему ж мы, русские, настолько вот чужды друг другу?

Хм... Хотел сказать красиво... Но получилось правильно... Нет?

Добавлено спустя 15 минут 2 секунды:
Друзья познаются в беде?
Друзья познаются в беде!
Вот случилась у меня беда.
Я не знаю, я не помню, как всё оно там творилось. Я только был на телефоне.
Друзья звонили: "Кто вот это решает?"
-- По деньгам -- мать, по остальным вопросам -- вон тот человек...
И не все из них были друг с другом знакомы... всё решили!...

Ну... Лана? С Новым годом!
М?..

Добавлено спустя 4 минуты 22 секунды:
Кстати! Вот это вот тоже тут сильно между собой обсуждали...
А почему всего лишь за два месяца именно в Волгограде уже третий терракт?

Patriot Хренов:... С Новым годом!

С Новым Годом!
Жить ведь надо, и теперь к Маме Вашей ещё нежнее относиться...

Вон в инете прошло сообщение: люди пришли со свечами к часовенке Александра Невского... Это почти посередине аллеи Павших борцов. Верхняя часть её упирается в тот самый вокзал. Люди пришли со свечами к часовне Александра Невского -- почтить павших. Их разогнали. Кого-то даже арестовали...

Так почему именно в Волгограде были эти взрывы?

Да потому что Волгоград -- это плавильный котёл. Даже после всех этих взрывов люди пришли не на погром, а со свечами...

Конечно, Ставрополь, Ростов-на-Дону, Воронеж -- в мире мало кто знает... Но сказать, что в Сталинграде до сих пор идёт война -- это много.

Но Волгоград -- таки уже не Сталинград. И эта война -- уже не в Сталинграде.
Главное то, что люди пришли со свечами к часовенке Александра Невского...
Не на погром. Не на разгром.

НУ ВОТ ДАЖЕ ПОСЛЕ ВСЕГО ЭТОГО НУ НЕТ У НАС НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКИХ НАСТРОЕНИЙ!!!

Я тут живу. Я вижу. Наблюдаю.

Так вот с ЭТИМ они и борются!..
С тем, что...
НУ НЕТ У НАС НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКИХ НАСТРОЕНИЙ!!!
Мы слишком ещё хорошо помним, что Сталинград защищала вся страна.
Вот под это вот подбрюше и бьют: РАЗЪЕДИНИТЬ!
А хрен на рыло! Нет?

Добавлено спустя 12 минут 1 секунду:
Давно в Питере не был...
Но какое-то время там долго ходил анекдот из моей жизни.
Как-то раз я попал в компанию евреев. Там были и питерские, и днепропетровские и даже одесские...
И все напропалую травили анекдоты про евреев.
А я всё сидел, а я всё молчал.
И тогда один из них докопался до меня:
-- А что это вы всё молчите, как будто не из наших?
-- Вообще-то я русский... -- смущаюсь.
-- А если покопаться? -- радуется тот, кто до меня докопался.
-- Хорошо! -- соглашаюсь. -- Вот вам анекдот про татар...
-- А при чём тут татары?!..
-- А если покопаться?

Patriot Хренов:-- А при чём тут татары?!..
-- А если покопаться?

Ну вот, уже как-то спокойнее...

Сергей Титов:Ну вот, уже как-то спокойнее...

Спокойнее то, что все мы как-то под одним одеялом живём...
Неспокойно то, что, по слухам, последний троллейбус -- Окуджаву помните -- последний троллейбус у нас в Волгограде взорвал смертник славянской наружности... Звучит противно, смысл -- ещё страшнее, нет?

Вообще-то нам, волгоградцам, обещали ШЕСТЬ взрывов. Один был обезврежен. Три свершилось...
Бьют ведь по ЭТОМУ!
У нас чеченов тут немерено. Мы с друзьями с удовольствием ходим в кафе, которое держат те самые чечены. Между собой зовём его "Чечен-Ица". Дёшево и сытно. И ребята-девчата всё хорошие... Они-то в чём виноваты?
Вот буквально нынче у них были.
А вопреки тем нелюдям!..

Добавлено спустя 21 минуту 16 секунд:
Гы! Вспоминаю, как мы завалились туда первый раз.
Ну, спиртного там нет -- с собой приноси, но ежель и принёс -- гнобить тебя не будут.
Мы сбегали за водкой, закуски море заказали: у нас был праздник. Душевный, но еще без денег.
Еда была прекрасна. Обслуживание -- достойно.
Короче. Когда мы уходили, решили высказать своё "Вах!"
Хозяин нам ответил:
-- Я -- чечен.
-- Да будь ты хоть негром преклонных годов!.. -- сказал мой друг.

Добавлено спустя 8 минут 14 секунд:
Конечно, не под Новый год это вспоминать...
Добровольцев из УНА, снайперш из прибалтики в Чеченских войнах -- помните?
Сволочь -- в любой шкуре сволочь. А Человек -- всегда человек.
Нет?

Добавлено спустя 19 минут 16 секунд:
Ну вот...
Послушали и Гимн...
А как его гнобили!!!
У меня сегодня просто сошлось -- Новый год и 9 дней моему отцу.
Простите...
Отец бы мне ещё пожил, если б не один...
Мне Кося -- кошечка моя -- 22 года жила. Последние года с чем-то у неё одна из молочных желёз выболела. Дырка в шкурке была -- с пятирублёвую монету. Видно было, как кишки шевелятся. Друзья мне говорили:
-- Усыпи!
-- Нет. Греха не приму. Обезболивающего дам, мазью помажу... но пусть мне живёт.
Ушла по-доброму. Без обиды. Порой является. Все углы обнюхает, ко мне придёт...
-- Да ладно, Кося! Спасибо тебе! Домой иди!..

И отец бы мне ещё пожил...
Ой, недобро с такими воспоминаниями входить в Новый год!.. А с другой стороны -- уж лучше я там оставлю, нет?

Добавлено спустя 15 минут 30 секунд:
Пойдём в баню?
И чтоб сугроб был рядом... и даже полынья...

Короче...
Дай Бог нам всем с восторгом просыпаться!!!
... и ещё не открыв глаза, мурлыкать: "...И для меня!.. Там сердце девичье забьётся восторгом чувств... и для меня..."

Знаете...
Мать моя всё ходит, вздыхает: "Квартира пустая..."
Друзья, спасибо, не оставляют...
Но вернёмся к быту.
Была у меня одна старая любовь. Она потом замуж вышла. Двух детей родила.
А потом случилась авария.
И моя старая любовь опять осталась одна.
Встретила меня с моей новой любовью на улице и буквально затащила к себе: "Да вы поешьте, поешьте! Никак не могу привыкнуть готовить не на четверых..."

И при всех потерях люди всё-таки продолжают жить.

На смерть отца - Страница 2

На смерть отца ⇐ Литературный клуб (публикации авторов)