Бражка

В холодное осеннее ненастье, на одной из больших тульских
дорог, залитой дождями и изрезанной многими черными колеями, к
длинной избе, в одной связи которой была казенная почтовая
станция, а в другой частная горница, где можно было отдохнуть
или переночевать, пообедать или спросить самовар, подкатил
закиданный грязью тарантас с полуподнятым верхом, тройка
довольно простых лошадей с подвязанными от слякоти хвостами.
Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума и не был сопровожден ничем особенным; только два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к экипажу, чем к сидевшему в нем. «Вишь ты», сказал один другому, «вон какое колесо! Что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось в Москву, или не доедет?» — «Доедет», отвечал другой. «А в Казань-то, я думаю, не доедет?» — «В Казань не доедет», отвечал другой. — Этим разговор и кончился
Толстый только что пообедал (...), и губы его, подернутые маслом, лоснились, как спелые вишни. Пахло от него хересом и флердоранжем. Тонкий же только что вышел (...) и был навьючен чемоданами, узлами и картонками. Пахло от него ветчиной и кофейной гущей. Из-за его спины выглядывала худенькая женщина с длинным подбородком - его жена, и высокий гимназист с прищуренным глазом - его сын.
Пыльная буря кончилась грозой и ливнем, барабанившим по крыше всю ночь, и утро воскресенья настало тихое и влажное — вымытое.
Ночами, в постели, перед тем как заснуть, вспоминая все, что
слышал за день, он отсевал непонятное и неяркое, как шелуху, бережно
сохраняя в памяти наиболее крупные зерна разных мудростей, чтоб, при
случае, воспользоваться ими и еще раз подкрепить репутацию юноши
вдумчивого. Он умел сказать чужое так осторожно, мимоходом и в то же
время небрежно, как будто сказанное им являлось лишь ничтожной
частицей сокровищ его ума. И были удачные минуты успеха, вспоминая
которые, он сам любовался собою с таким же удивлением, с каким люди
любовались им.
И вот ходит он, ходит по комнатам, потом сядет и посидит. И все думает. Думает, какие он машины из Англии выпишет, чтоб все па́ром да па́ром, а холопского духу чтоб нисколько не было. Думает, какой он плодовый сад разведет: «Вот тут будут груши, сливы; вот тут — персики, тут — грецкий орех!» Посмотрит в окошко — ан там все, как он задумал, все точно так уж и есть! Ломятся, по щучьему велению, под грузом плодов деревья грушевые, персиковые, абрикосовые, а он только знай фрукты машинами собирает да в рот кладет! Думает, каких он коров разведет, что ни кожи, ни мяса, а все одно молоко, все молоко! Думает, какой он клубники насадит, все двойной да тройной, по пяти ягод на фунт, и сколько он этой клубники в Москве продаст.
Туляки, люди умные и сведущие в металлическом деле, известны также как
первые знатоки в религии. Их славою в этом отношении полна и родная земля, и
даже святой Афон: они не только мастера петь с вавилонами, но они знают, как
пишется картина "вечерний звон", а если кто из них посвятит себя большему
служению и пойдет в монашество, то таковые слывут лучшими монастырскими
экономами, и из них выходят самые способные сборщики. На святом Афоне знают,
что туляки -- народ самый выгодный, и если бы не они, то темные уголки
России, наверно, не видали бы очень многих святостей отдаленного Востока, а
Афон лишился бы многих полезных приношений от русских щедрот и благочестия.
Теперь "афонские туляки" обвозят святости по всей нашей родине и мастерски
собирают сборы даже там, где взять нечего.

Водица,

!!!

Как, ребятки?.. Разобрались на чём нагуляна сия закваска?..

Основа — Иван Алексеевич Бунин. Темные аллеи

Бражка ⇐ Литературный клуб (публикации авторов)