Про то, как Никто ни с Кем не поссорился ⇐ Литературный клуб (публикации авторов)

[Бакенщик]

Про то, как Никто ни с Кем не поссорился

Глава I

Поспели вишни в саду у дяди Вани. Ах, какие славные вишни поспели в его саду! Стоит он с кошёлкой между вишен и смех его весёлый слышен. Я наблюдаю за ним, а сам проветриваю на ветерке свое ружьё, помповик, не из дорогих, но вполне достойный и с просветленной оптикой. Это на случай если на мой дачный дом нападут разбойники. Прекрасный человек дядя Ваня, а как речист! Люблю наблюдать за хозяйственным дядей Ваней. Чего только нет в хозяйстве у дяди Вани, — запасливость его уму непостижима и все-таки, чуяло мое сердце, неприятного разговора не миновать: отыскал дядя Ваня завидущим глазом новый предмет в моем дачном инвентаре и зело возжелал его. Припёрся по-соседски, без приглашения. Издалека, туманно, иносказаниями подводит он разговор к тому, что я должен бы из одного только дружеского расположения, в знак приязни, отдать ему свой помповик «Бекас-Авто» 12 калибра.

А морда не треснет?

«Ружьецо»... Назвать тебя взрослым ребенком язык не поворачивается. Это послужило бы тебе незаслуженной похвалой, а детям поносным поруганием. Знаю я тебя, дядя Ваня! Твоего ума и такта хватает только лить в себя самогонку с перцем и лопать сало, ну разве что ещё и отплясывать гопака, взбрасывая ноги свои в красных нанковых шароварах. Дай тебе ружьё, ты мигом переколотишь в своей усадьбе всю живность, продырявишь постройки, превратишь цветущий сад в пустырь, в дикий выгон, где сто лет и былинка не покажется из-под земли, а всё зарастёт железным тернием. «Всё говорило, что здесь когда-то хозяйство текло в обширном размере, и всё глядело ныне пасмурно, — сообщит очевидец. — Многие крыши сквозили, как решето; на иных оставался только конёк сверху да жерди по сторонам в виде рёбр... Окна в избёнках были без стёкол, иные были заткнуты тряпками или зипуном». Скверно. Побегут дворовые люди прятаться от своего глупого пана, станут малые ребяты глохнуть от выстрелов. Сундуки с добром — своим и чужим — превратятся в мусор; для немощнейшей челяди своей уготовал ты, дядя Ваня, богадельню с пропитанием от гуманитарных конвоев. И это не оттого, что ты вредитель по сути, а потому что ты просто шалый недалёкий дурак. Разве я не прав? Ведь сумеречная фантазия твоя никогда не бывала устремлена к звездам или во глубь вещей, как у других народов, но разве что к амурным проказам да поеданию дынь в холодке под тенистым навесом.

За столетья вокруг тебя устоялась атмосфера балагана; за что бы серьезное ты ни взялся — всё обретает черты шутовства и чудаковатости. Тебе ни доверить ничего нельзя, ни спросить по всей строгости за провал. На тебя и смотреть-то нельзя без смеха сквозь слезы. А уж вести переговоры с тобой можно, как утверждает классик, только гороху наевшись. Слову твоему ты не хозяин, сейчас готов всё переврать и переиначить, запутать и навести тень на плетень — вот к чему сводится пресловутая мечтательность, укоренившаяся в твоей лупоглазой голове, которую классик сравнил с перевёрнутой редькой.

Глава II

Ружьё ему, изволите ли видеть... Ты даже не подозреваешь, что существует Закон (ты всегда чхал на закон, у тебя никогда не было собственного, а чужому ты дерзко не подчинялся), Федеральный закон, по которому огнестрельный ствол нельзя обменивать на мешок овса и бурую свинью. Уголовная статья за незаконное хранение «ружьеца» сулит до трёх лет лишения свободы, но когда к тебе придут из органов изымать сокрытый ствол, ты завизжишь и станешь уверять весь мир, что я сам тебе его тайком подкинул под плетень с целью сжить тебя, мудака, со свету – завизжишь и побежишь составлять ябеду в Международный трибунал. Вот какая ты прореха на человечестве, дядя Ваня, а я ещё был твоим дружелюбным соседом, и даже позволил выстроить на своем участке земли гусиный хлев, и ребятишки твои с Гапкой свободно перелезали через плетень, а я угощал их пряниками. А когда за твое злоречие и самоуправство я столкнул твой бесчинный хлев и вернул себе мою же землю, ты опять завизжал, что тебя ограбили, так что весь мир встрепенулся в тревоге, готовый вступиться за сироту. Обидишь тебя, как же, бандеровца! Никогда не умел ты ценить доброе к тебе отношение и братскую любовь твоего соседа, а чинил ему втихаря всякие пакости, припоминал давние обиды и, чего было и не было, вплетал всякое лживое лыко в строку. И вся родня у тебя такая — хитрая, привередливая. «Вечера на хуторе близ Диканьки» — вот как называется перманентное состояние твоей чёрной души, физиологическая картина твоих мозгов, если только можно эту гремучую смесь глупости и легкомыслия назвать душою. Ирреальный мир парубков и дивчин, всяких чертей и майских утопленниц, всей этой вздорной карнавальной чепухи с возлияниями, черевичками и покражами луны — вот от чего ты не желаешь откреститься. Знаю я тебя, дядю Ваню, «европейского» недочеловека, тебе не то что ружьё, тебе нельзя доверить проткнутую автомобильную покрышку, ты сразу начнешь её жечь под своими же окнами, заволакивая чистое российское небо копотью и смрадом.

Признайся, ты ведь назло коверкаешь простые слова, делаешь вид, что не понимаешь нормальной человеческой речи, а позволь тебе жить своим умом, да заседать в парламенте — тут и пойдёт писать губерния: ну отвоевал ты право жить своим умом, и что? Парламент из тебя, как из мыла гвозди. А знаешь почему? Любая дельная мысль, выраженная твоим национальным словом, делается смешной и дурашливой, она выглядит как потеха для малых ребят. Язык, на котором ты изъясняешься, годится не для передачи мыслей и обмена мнениями, а разве что на колядки, поэтому в ход у «парламентариев» обязательно пойдут срывание галстухов и тыканье кулаками в рыло даже при обсуждении не стоящих выеденного яйца вопросов. Предложить за помповый гладкоствол свинью и два мешка овса — это как нельзя лучше характеризует высоту полета твоей мысли, твой «ай-кью». Ты бы лучше расплатился за газ, который много лет уворовываешь в нашем садово-огородном товариществе, да еще и угрожаешь Страшным судом, когда председатель Николай Васильевич, ставит тебе на вид на собрании дачников. Эх, дядя Ваня, не выводи меня из себя, а то ведь я не посмотрю на старую дружбу, и тогда... лекарь забинтует тебе голову серой лесною дорогой, а могильщик в изголовье поставит упавшую с неба звезду.

Глава III

Такие вот мысли под шумок закипающего под навесом самовара тавтологическим образом закипали в моей голове, но дяде Ване я, конечно, ничего вслух не сказал, а только перебирал в уме аргументы, в связи с которыми считал непозволительным вооружать его моим помповым ружьём.

Поспели вишни в саду у дяди Вани, и как естественное дополнение к этому факту послышались крадущиеся шаги вдоль забора, а вот и лёгок на помине Николай Васильевич, — да, это он и есть, приближающийся к нам человек с несколько заплаканными глазами. Он у нас приезжий, из тутошних. Как, вы не слыхали о Николае Васильевиче? Это тот самый Николай Васильевич, который ходит гоголем, носит черную хипповую прическу и фраерские усики, а также чрезвычайно любит совать всюду свой длинный нос. Это от него ревмя ревут за партой школьники, которые нынче поутру уже сподобились учительских розог за непонимание основ критического реализма и его художественных особенностей. «Ба, вы никак поссорились? — радостно закричал Николай Васильевич, поравнявшись с моею калиткою и приподнявши высокоторжественно шляпу. — А вот я зайду к вам на чарку горилки и пирог со сметаною». Мы с дядей Ваней встревоженно переглянулись. Не хотелось нам в данный момент присутствия посторонних миротворцев с гусиным пером за пазухой.

Увидев Николая Васильевича, дядя Ваня как-то всхлипнул, прогнулся, затрепетал и, казалось, забыл про ружьё. Перепалка наша приняла самый неожиданный оборот. Неожиданно для меня дядя Ваня пошел на попятный. «Нет, нет! — закричал он Николаю Васильевичу. — Мы уже помирились, ступай мимо, Николай Васильевич, знаю я тебя, долгоносого, ведь пропесочишь в средствах массовой информации, наврёшь там с три короба, да ещё и горьким смехом своим посмеёшься. Скушно тебе на этом свете, скушно, так садись в птицу-тройку и проваливай в Брюссель».

«Ты прав, Никифоров, — грустно сказал дядя Ваня, взволнованный появлением председателя. — Ружьецо, пожалуй, для таких как я, недозволительное баловство. Опасная игрушка. Не надо мне ружья. Давай мириться, толстая морда, одолжайся вот табачком, хороший табак жид делает в Филиппинах, правда?» — говорил он, осторожно поглядывая на удаляющегося Николая Васильевича.

«В Филиппинах»... Нет, вы слышали? Экой же упрямый дурень, но вот странно, что взыграло во мне покаянное чувство. Чувство, что люблю я этого гусака дядю Ваню, жалко его, и по-прежнему я готов гулять с ним рука об руку, обходя уличные нечистоты и наблюдая размеренную тихую жизнь дачного поселка. Только бы он выбросил мысль о ружье и любовался бурой свиньёю, грудастой Гапкою и какие у него в саду поспели замечательные вишни. Разве этого недостаточно для счастья? Разве кто осудит дядю Ваню за бездуховность, за растительное существование, за вопиющий провинциализм, если он выбросит всякую мысль о помповом ружье? Никто. И я от души прощу тебе, уважаемый, только поклянись никогда не палить в белый свет, как в копеечку. Думаю, мысли мои были услышаны удаляющимся Николаем Васильевичем. Между тем, не поворотив головы, он уже стучался в соседнюю избу, где много лет влачили существование одинокие старичок со старушкой, которые тем только и были заняты, что трогательно заботились друг о друге.

[Gapon]

Нынче ваша, сударь, муза в Донецк переехала чи шо? Ну, так там в стилизациях обычно сообщают про "отплясывать гопакА".

Или в Изборск?

[Сергей Титов]

Куда переехала муза, знать может только г-н сочинитель... Ведь в главе II уже чуть было не забинтовали лупоглазую голову персонажа какой-то серой дорогой — видно, из жалости, а он всё не унимается — всхлипывает, грустит, пытается помириться с Н. В., но как-то неубедительно. Я даже уверен, что он и самогонку хлещет, и сало лопает, и табачком забавляется, и хохочет по-прежнему, и речист — как ни в чём не бывало... Не забывает и про газ, конечно.

[Бакенщик]

Визбор в одном флаконе с Гоголем... Ух, ядрёно получается -- аж слезу вышибает...

В этом же флаконе и Ярослав Смеляков.

[Бакенщик]

выбирать между Визбором и Кобзоном (прелестнейшая, кстати, аллитерация получается)...

Прелестнейшая. А Кобзарь?

[Gapon]

А Ярослава Смелякова и вспоминать не надо, поскольку он не забыт отдельными извращенцами! Как хороший мастер слова и создатель шедевров типа "Манон Леско". В своем "Если я заболею" продолживший тсз комсомольскую романтику довоенных энтузиастов типа М.Светлова ("Гренада") и П.Когана ("Бригантина") финальным:
...
Не больничным от вас
Ухожу я, друзья, коридором,
Ухожу я, товарищи,
Сказочным Млечным Путем.

А многочисленным иванам вместе с марьями остается воздымать на пъедесталы визборующих пижонов с бездарно соседствующими "веет веками" и "вечно живем", добавляя в скульптурную группу кобзонирующих чемпионов по сервильности.

[Penguin]

Послушайте это стихотворение в исполнении автора - Ярослава Смелякова. Начало примерно в 3:25

http://imwerden.net/audio/smelyakov_stihi.mp3

Воспоминание из детства

Помню гибкую пластинку из журнала "Кругозор", где была запись стихотворения "Если я заболею" в исполнении автора. Мы с папой слушаем ее снова и снова, папа записывает слова, а я пытаюсь подсказывать...

[Бакенщик]

А многочисленным иванам вместе с марьями остается воздымать на пъедесталы визборующих пижонов с бездарно соседствующими "веет веками" и "вечно живем", добавляя в скульптурную группу кобзонирующих чемпионов по сервильности.

"Гапон суров, но это Гапон".

[Gapon]

В авторском (Я.С.) сборнике стихов 60-х гг. был текст, перекочевавший в мою память в том виде, который я привел! С выровненным ритмом - явно для исполнения под гитару. Чья в том заслуга - не знаю.

Если я заболею, к врачам обращаться не стану.
Обращусь я к друзьям, – не сочтите, что это в бреду:
Постелите мне степь, занавесьте мне окна туманом,
В изголовье поставьте упавшую с неба звезду!

Я шагал напролом, никогда я не слыл недотрогой.
Если ранят меня в справедливых тяжёлых боях,
Забинтуйте мне голову русской лесною дорогой
И укройте меня одеялом в осенних цветах.

От морей и от гор веет вечностью, веет простором.
Раз посмотришь, – почувствуешь: вечно, ребята, живём!
Не больничным от вас ухожу я, друзья, коридором,
Ухожу я, товарищи, сказочным Млечным Путём.

Всё точно: размерность, напевность, Светлов+Коган, романтика и пр. Визбора отдыхают!

[Penguin]

С выровненным ритмом - явно для исполнения под гитару. Чья в том заслуга - не знаю.

Ясно чья - редактора!

[Gapon]

Ну, это вряд ли... Время не то было: не допускали мастера шушеру в творческую лабораторию, и той приходилось ждать момента, чтобы отомстить, на своем рабочем месте.

А вот то, что любой Светлов мог при встрече под бутылку коньяка предложить выровнять и/или даже помочь (под вторую) - вполне в духе тех лет. Но такие вещи подтвердить могут лишь мемуары...

[Бакенщик]

Помню гибкую пластинку из журнала "Кругозор", где была запись стихотворения "Если я заболею" в исполнении автора.

И в моём детстве была гибкая пластинка из журнала "Кругозор". Там песню Когана про бригантину пел Юрий Визбор. Мне почему-то нравилось. Извращение?

[Penguin]

"Бригантина" мне тоже нравилась, и сейчас нравится. А разве ее Визбор пел?

[Gapon]

Я пел, Высоцкий пел... Время такое было: все пели. А петь чего было мало где взять.

[rusak]

Высоцкий и эту пел:

На Колыме, где тундра и тайга кругом,
Среди замёрзших елей и болот
Тебя я встретил с твоей подругою,
Сидевших у костра вдвоём.
Шёл крупный снег и падал на ресницы вам;
Вы северным сияньем увлеклись.
Я подошёл к вам и руку подал,
Вы встрепенулись, поднялись.
И я заметил блеск твоих прекрасных глаз,
И руку подал, предложив дружить.
Дала ты слово быть моею, I
Навеки верность сохранить I – 2 раза
В любви и ласках время незаметно шло;
Пришла весна и кончился твой срок.
Я провожал тебя тогда на пристань.
Мелькнул твой беленький платок.
С твоим отъездом началась болезнь моя,
Ночами я не спал и всё страдал.
Я проклинаю тот день разлуки,
Когда на пристани стоял.
А годы шли, тоской себя замучил я.
Я встречи ждал с тобой, любовь моя!
По актировке, врачей путёвке, I
Я покидаю лагеря. I – 2 раза
И вот я покидаю свой суровый край,
А поезд всё быстрее мчит на юг.
И всю дорогу молю я Бога –
Приди встречать меня, мой друг!
Огни Ростова поезд захватил в пути;
Вагон к перрону тихо подходил.
Тебя больную, совсем седую,
Наш сын к вагону подводил.
Так здравствуй, поседевшая любовь моя!
Пусть кружится и падает снежок
На берег Дона, на ветку клёна, I
На твой заплаканный платок. I – 2 раза