Воздухоплавательный парк ⇐ Литературный клуб (публикации авторов)

[Patriot Хренов]

Я Вас ещё не заболтал? Вообще то я обычно молчалив – двух слов от меня не добьешься. Эт вот сегодня меня что-то прорвало. Вы уж извините – к Ирке еду…
Киркееду – это блюдо такое. Готовится оно из суфле, бланманже, крем-брюле, монпансье… Все, все – умолкаю… Но шоколадку туда надо обязательно! Ну, и хотя б бокал шампанского. И розу – непременно розу!
Так вот, снится мне, что я проводил Ирку, у меня свободных часа полтора, а что с ними делать? Оно конечно, вот здесь – прямо на Бронницкой – есть наша любимая шайба, но дело в том, что мы давно уже поделили с Иркой пиво: она обожает пивную пену, но равнодушна к пиву, а я – истинный биирман, но терпеть не могу пену – как я посмею дыхнуть на неё пивом?! Нет, «целую я Ирину в лобик и ножкой шаркаю в поклоне» – это надо делать на свежее дыхание. Кофе на Подольской мы с ней уже пили, да и кто же пьет кофе во сне – ведь, напоминаю, это мне все снится. И тут я вспоминаю, что совсем рядом – минут то всего пятнадцать ходьбы – находится Воздухоплавательный парк, а я давно уже хотел в него завернуть. Вообще, у меня сложное отношение к этому названию. Во-первых, даже во сне я не забываю, что во сне я умею лететь. Странные они – эти полеты во сне. Порой это просто парение. Лицом вниз. Так можно зависнуть в море, когда ты в маске и с трубкой. Только там все равно ощущаешь чуждость среды – давит как-то, дышать трудно. Да и ногами-руками нужно шевелить. А здесь – в воздухе, в небе – все просто и свободно. Дышится легко, спокойно. И никаких усилий от меня не требуется. Я только пожелаю лететь побыстрее, – ну, как я могу пожелать вздохнуть поглубже, – и я лечу быстрее. А здесь – остановиться – зависаю, осматриваю леса, поля под собой: я – хозяин, это – мои попечения. Иногда это просто забава – кручусь, верчусь, как хочу или фокусы выкидываю на потеху публике или только себе.
Так однажды мне приснилась какая-то русская лавчонка в Париже. С площади Звезды в неё вела совсем не приметная дверь, да и не дверь даже, а так, недоразумение какое-то в стенке. За дверью – длинный темный узкий коридор – шагов восемь-десять, никак не меньше. Поворот направо. Ещё шага три-четыре. И снова дверь – обитая гнилым дерматином поверх старой пакли, которая торчит из каждой дырки козлиной бородой и на ощупь – темнота же ж, боже мой – все это пугает: так и ожидаешь, что наткнешься на какого-нибудь американского таракана. А на полу – мешанина из воды и снега – и откуда только эта смесь взялась в Париже? Впрочем, лавчонка то – русская, так что что уж тут удивляться. С трудом открываю дверь, вхожу. Клетёнка шириной в три шага и глубиною в два. Но в полушаге от стены с дверью – стойка-витрина из старой фанеры и стеклом вместо столешницы. И чего только там под стеклом не валяется. Даже старые детские глиняные свистульки. И стеллажи на задней стене тоже все завалены и завешаны разным барахлом. Я и покупать то ничего не хотел – мне просто было любопытно это русское чудо блошиного рынка среди их славного Парижа. На дверной колокольчик появился продавец, – само собой, какой-то старый еврей из России, – только взглянул на меня и сразу понял: це ж не покупатель! Да и откуда у меня Париже вдруг возьмутся деньги? Хотя вот эту медную пуговицу от шинельки гимназиста я бы купил – она точно выпала из повести «Белеет парус одинокий». А вот и гранатовый браслет. Только он совсем иной, нежели я представлял. Гранатики меленькие-меленькие– не крупнее льняного семени – и нанизаны на простую почерневшую от времени нитку. Где-то там ещё непременно должен быть веер. Но тут вдруг в лавку повалили покупатели из новорусских. Парфюмом развонялись. Меня совсем в угол загнали. Локтями сучат, пальцами тыкают, лопочут что-то там на новорусском – «совсем как люди, господи прости» (В. Коссович). А я то ещё ни одного пенсне не осмотрел. Тогда я беру и – взлетаю. Пристраиваюсь каблуками к потолку, усмехаюсь – эк я здорово придумал! – и все ищу, ищу своё пенсне и соломенную шляпу Репина. Да преодолеваю непреодолимое желание щелкнуть по бородавке на плешке одного из этих. Проснулся я срочно. То есть буквально выдернул себя изо сна, так как понял – нет, не удержусь, щелкну таки. А у него, поди, охрана. А тут ещё этот старый еврей сморщил свой нос с тремя волосками на здоровенной бульбе и пампаскими кустами из ноздрей, подмигнул мне и сказал какое-то своё еврейское слово. Я хоть и не знаю ни одного слова из всех их еврейских языков, но это я бы смог перевести, только вот на них, на такие слова, обычно буквы жалеют – ставят три точки или звездочки. Как будто они все сплошь из одних только трех букв. Я прыснул, ну и проснулся – от греха подальше. Но дорогу к той лавчонке я все же запомнил. В другой раз сразу начну в бэтмана играть. А то я про кушачок то запамятовал как-то, ну, про тот самый кушачок, за который Лев Николаевич пальчики свои на брюшке закладывал. Интересно, какого он цвета?
А порой летать тяжело. Все требует напряжения всех внутренних сил. И не всегда уверен, что сможешь влететь. И просыпаешься в холодном поту, измученный, и с ощущением, что что-то упустил, что-то не доделал. А порой просто страшно летать – непременно нужна какая-то опора – хоть листик из тетрадки под ноги, хоть, в конце концов, собственные ладошки под пятую точку.
Но в любом случае ЛЭП, эти провисшие алюминиевые провода на ажурных стальных опорах, – это всегда проблема. Прямо поперек них лететь невозможно. Надо или облетать их очень высоко – так высоко, что я ещё ни разу не рисковал туда подниматься. Или опускаться до самой земли. Я один раз попробовал – чуть лицо не оцарапал. Проще опуститься на землю и перейти пешком. Но в таком случае никогда не знаешь, сможешь ли взлететь снова. А вот в Воздухоплавательном парке, конечно, не должно быть никаких линий электропередач. Это то понятно. Но как же быть с парком? Взлет и посадка всегда опасны, и делать это следует где-нибудь на открытом пространстве – на поле, например, но уж никак не в окружении деревьев, а то рискуешь оказаться в роли цыпленка на шампуре. Так как же быть с парком?
Да ещё и плавательным, воздухоПЛАВАТЕЛЬНЫМ парком. А у меня с плаванием отношения особые. Научился я плавать лишь в первом классе. И то для этого пришлось в бассейн ходить в особую группу. А до того я несколько раз тонул. Самый запомнившийся случай, который до сих пор мне снится, произошел, смешно сказать, практически в степи лишь в нескольких шагах от автотрассы. Как-то раз весной мы с отцом ехали на мотороллере. Тот забарахлил, мы остановились, и отец стал его чинить. Вокруг степь. Ещё совсем по зимнему серо-бурая. Тоска. А день такой солнечный, теплый. На мою радость невдалеке оказалась громадная лужа талой воды. Совершенно без опаски – ну что такого страшного может быть в степи, всего в нескольких шагах от автомагистрали и отца? – я снял обувь и пошел бродить по мутной воде. И вдруг подскальзываюсь и с головой ухожу под воду. Барахтаюсь, барахтаюсь, но ничего не помогает. А воздуху в легких все меньше. Тогда я намеренно опускаюсь на самое дно, даже приседаю и изо всех сил отталкиваюсь вверх. На мгновение выныриваю, хватаю воздух, вижу отца, а крикнуть ему не успеваю. Я вновь на дно, – а глубоко, – вновь отталкиваюсь, выныриваю и вновь практически не успеваю крикнуть. И раз за разом несколько долгих, страшно долгих минут я, выныривая, вижу отца на дороге рядом с мотороллером – он вот, очень близко, рукой подать. Если бы я крикнул, хоть не громко, но крикнул, он бы конечно услышал меня и спас. Но я никак не успеваю крикнуть. А сил все меньше, все меньше. И вот когда я уже совсем обессилел и отчаялся, отец выхватил меня из воды и поднял над собой. А ему там совсем и не глубоко то было. Мне даже показалось, что вообще по колено. Господи, как же ярко светило солнце, как оно переливалось на моих мокрых ресницах, как все блистало после этой мутной темной воды! Как прекрасна была степь! И отец все говорил что-то и смеялся, и тряс меня над собой. Так что у меня до сих пор настороженное отношение ко всему, что связано с плаванием. Хотя я уже давным-давно научился плавать и могу часами держаться на воде, а охота на раков с маской – вообще одно из моих любимейших занятий, но до сих пор не могу окончательно победить эту детскую настороженность по отношению ко всему, что связано с плаванием.
Так что для меня это красивое название «Воздухоплавательный парк» – одно из самых труднопредставимых словосочетаний.
Но так как я уже проводил Ирку то ли на зачет, то ли на экзамен и в запасе у меня часа полтора – никак не меньше, то почему бы и не сходить в этот саамый Воздухоплавательный парк, тем более, что идти то до него – всего то минут пятнадцать-двадцать. А там, глядишь, и полетаю – во сне то я умею летать. Во сне, как и в сказке, порой все происходит моментально. И вот я уже в парке. А это вовсе и не парк никакой, а большущий по-весеннему весь в цветах луг, лишь по краям обсаженный деревьями. (Интересно, а как на самом деле? Ведь на яву я никогда не бывал в этом самом Воздухоплавательном парке.) И вот я только вышел из деревьев, а тут четверка пяти или шестиклассников. Три мальчишки и одна девочка. И с ними громадный орел. Не беркут, правда. Скорее всего – наш, степной орел. Огромный, но старый-пристарый. Стоит на траве. Крылья по земле. Плечи опущены. На кончике клюва капелька – то ли слеза, то ли сопля. И ничто ему не интересно. Он даже и ходить не пытается. И так мне его жалко стало. И тут я вспоминаю, что все это мне снится, а во сне то я летать умею.
– Давайте я его полетаю! – предлагаю я ребятам.
Они долго изучающе смотрят на меня. Потом совещаются шепотом, и самый белобрысый из них, – с облупленным носом, – отвечает:
– Нет. Мы не можем.
Сам весь выгоревший, с облупленным носом – ну явно ещё с первых проталин целыми днями гоняет по этому самому Воздухоплавательному парку.
– Это не наш. Мы просто юннаты, – оправдывается этот выгоревший подсолнушек.
– А давайте жребий кинем? У меня и монетки есть, – я позвякал мелочью в кармане.
Они опять совещаются. И так забавно смотреть на них: сгрудились все вместе, головы – друг к дружке и ещё ладошками прогалы между головами закрывают – чтоб я не услышал. Но я уже чувствую – весы склоняются в мою пользу: орел то, конечно, не их, и просто так дать его мне они не могут, но ведь жребий – это судьба, а как противостоять судьбе?
– Хорошо, – отвечает все тот же подсолнушек. – Только чур, наша – решка.
– Конечно, конечно, – радуюсь я. – Ведь мой то – орел!
Достаю дистюльник или полтинку, подбрасываю, смотрю, что выпало.
– Ну? Что там? – все так же издалека интересуются ребята. – Решка?
– Не-а.
– Орел…
– Не-а.
– А кто?!
– Конь в пальто!
– Кто, кто? – они подбегают, смотрят: на реверсе монетки красуется всадник, копьем поражающий змея.
– Вот видите, – усмехаюсь я, – ни вашим, ни нашим, ни орла, ни решетки.
– Ну, хорошо, берите, – наконец соглашается подсолнушек на этот раз без совещания.
– Он мышей очень любит, – быстрой-быстрой скороговоркой сообщает мне девочка, – и ещё змей. И ящериц. Только мы его всегда мясом кормим. И ещё травы даем – чтоб витамины… А воду он любит холодную. Особенно если снег растаять… – я ей улыбаюсь, и она осекается.
Фалангой пальца я слегка приподнимаю ей носик и подмигиваю.
– А у меня рогатка есть, – вступает другой мальчик. – Вот.
– Эх ты, – я укоризненно качаю головой, – а ещё юннат.
И понимаю, что никакой рогатки у него нет, это он только так, пужает меня.
– Ничего, ничего, – успокаиваю их, надевая на левую руку толстую крагу, чтобы орел не поцарапал, – все будет в порядке.
Ребята помогают мне посадить орла на руку. Он довольно тяжелый и мне приходится поддерживать руку другой. Орел индифферентен, крылья и плечи все так же опущены.
Я осторожно, совсем потихонечку начинаю солдатиком подниматься вверх. И только когда мы достигаем верхушек деревьев, орел подбирается. Он складывает крылья. Поднимает плечи. Его глаза начинают блестеть. Ноздри слегка дрожат. Только он все ещё не верит и не собирается летать, а лишь все крепче впивается в мою крагу когтями.
Наконец, когда мы уже высоко-высоко, так что детей уже почти и не видно, он расправляет крылья и наклоняется вперед. И я понимаю, что вот теперь надо лететь по горизонтали. Я нависаю над птицей и все так же осторожно, но с постепенно нарастающей скоростью направляюсь к горизонту.
Наконец, я достигаю совсем уж головокружительной скорости и совершенно неожиданно даже для себя самого запеваю в полный голос, во все легкие:
– Все выше и выше, и выше стремим мы полет наших птиц!
И осекаюсь. Ведь там дальше – про пламенный мотор и спокойствие наших границ. А какое отношение все это имеет к орлу? Нет, дальше никак нельзя. И я вновь завожу:
– Все выше и выше, и выше стремим мы полет наших птиц!
И тут орел мне отвечает:
– Кулю, – это он так заклекотал. Я аж прыснул: кулюкушки – так в наших деревнях раньше называли игру в прятки.
Я вновь: – «Все выше и выше, и выше стремим мы полет наших птиц!»
И орел мне снова: – «Кулю,» – тихонечко так, что бы только я услышал. И мы летим, летим, оглашая окрестности нашим странным дуэтом.
Я стараюсь не улетать далеко, что бы ребята не теряли нас из виду и не волновались. Орел же и не пытается летать самостоятельно. Лишь по едва заметным движениям его плеч, головы и крыльев, я понимаю, куда надо лететь и по возможности исполняю его желания.
Вот так мы и летали чуть ли не целый час. У детишек, поди, шеи заболели.
Наконец, я опустился, и орел сам спрыгнул с моей руки. Рука моя затекла, и плечи ныли, и я стал их растирать.
Взглянул на ребятишек, а глаза их наполнены восторгом и радостью, как будто это не я с орлом, а они сами только что летали где-то там, высоко-высоко.
Девчушка подбежала ко мне сзади и, привстав на цыпочки, едва дотягиваясь, тоже стала растирать мне плечи. Я сел на землю. Тогда и мальчишки окружили меня стали неумело массировать. Пальчики у них были слабенькие, и их массаж скорее походил на щекотку.
Орел сидел на отдалении двух-трех шагов и то оправлял перья. то гордо, по-орлиному окидывал окрестности взглядом, казалось, совсем не обращая на нас внимания.
Я осторожно посмотрел на детишек – не обижает ли их такое невнимание к ним их любимца? Но они вовсе и не вспоминали про уже сидящего орла. Зато другое занимало их сердчишки. Оглянувшись я заметил, что глаза их подозрительно блестят, а кое-кто даже быстро-быстро моргает. И у меня у самого слёзы подступили к горлу. Я сграбастал ребятню в охапку, пободал носом чей-то животик и сказал, едва сдерживая дрожь в голосе:
– Все, спасибо, спасибо. Мне уже легче. Только мне идти уже пора. Меня ждут. Донесете его сами!
– Донесем, донесем! – защебетали детские голоса.
– Вот и славно, а то мне действительно пора идти.
Я пожал каждому руку, потрепал их затылки и подошел к орлу. Когда я наклонился к нему – тот меня чуть не клюнул.
– Ого! – хохотнул я, отпрянув. И ребятишки рассмеялись счастливо.
Орел смутился и отвернулся. Я перешел, чтобы посмотреть ему в глаза. Он ответил мне долгим мужским взглядом. Наконец, я вздохнул и, как прежде девчушке, фалангой пальца слегка приподнял ему кончик клюва.
– Ничего. Ничего. Мы ещё полетаем. Я теперь буду часто сюда приходить.
Вот такой замечательный сон про Воздухоплавательный парк приснился мне однажды. У кого-то из японцев есть стихотворение: «В новогоднюю ночь приснился мне сон. Храню его и улыбаюсь». Я не помню, была ли та ночь новогодней, но я тоже храню этот сон и улыбаюсь.
Тут надо бы сказать "А вам -- слабо?"
А вот и хрена вам на рыло -- никому не отдам.

[rusak]

Ждем следущий сон "Как я тонул в трансваль-парке".

[Patriot Хренов]

Плыву это я в Сене… Хотя, конечно, по правилам русского языка надо говорить «плыву по Сене», но это — когда плывешь на лодке или там на плоту, тогда — да, тогда — «по». Но мне-то снится, что я просто лежу на спине, и меня тихохонько влечет течением. Как эту… ну, вы поняли. Так вот. Плыву это я в Сене — бревно бревном, даже не пукаю. Проплываю мимо баржи, в которой живет Пьер Ришар. На другой барже студенты целуются. А я плыву себе, лягушки по мне прыгают…

Говорят, в Сене давно уже нет лягушек, но я-то плавал, я-то знаю.

Впрочем, это уже было. И даже здесь -- на этом сайте -- лежит... Ну что поделать? Вот такой вот я неадекват -- мне снятся сны, увы!..

[rusak]

Я крепкий достаю фок-вант,
Креплю рангоут дико, яро...
Когда приснится Хренов Вам,
Не спутайте его с Ришаром.

[Patriot Хренов]

Да как же нас перепутать?! Ришар не ест капусты квашеной, а я не пробовал ни лягушек, ни улиток... Нас перепутать просто невозможно.

[rusak]

Когда капусту ест Ришар,
Когда глотает квакшу Хренов,
Один вздувается, как шар,
Другого валит сила крена.