"Козловский"

Мне казалось очевидным, что написать современную повесть гораздо проще вдесятером, чем одному. Так оно и есть, если заранее договориться с соавторами об именовании главного героя. Мне хотелось, чтобы его звали Козловский. Не только потому, что эта фамилия певуча и романтична, остро музыкальна и театральна, она еще и деликатно указывает на скрытые духовные нестроения персонажа. А значит и даёт простор писательскому воображению. Соавторы в целом разделяли моё мнение, но Козловский им чем-то не понравился.

Не помню кто предложил фамилию Козин. В сравнении с Козловским Козин — колюч и приземист. В сюжет, который развивался бы с моим Козловским, ни с какого боку не впрягался Козин. Как только мы сообща взялись за повесть, стало ясно, что я был прав. Выбранное имя персонажа и обрисовывает его внешность, и влияет на фабулу. Художественно недостоверна балерина Хлоя Похлёбкина. Литературные традиции и вкусовые стереотипы мешают читателю в Козлевиче разглядеть религиозного мыслителя, а в Бараниной светскую львицу. По законам жанра слесарь Лемнискатов обязательно становится народным избранником, а, скажем, Ляля Малышок никогда не пойдёт по миру, не скончает дни под забором.

Сколько было нас, соавторов, уже не припомню. Остались в памяти только предлагаемые фамилии центрального персонажа. Был, например, Козелков — ну естественно, знаменитый футболист. Ну конечно же, мастер спорта!.. А мне-то хотелось другого: чтобы мой одинокий, усталый Козловский поселился в деревне, пел под гитару и постепенно стал кому-нибудь биологическим отцом. Другой соавтор предложил Козинцева, и дело у него пошло довольно быстро. Первая глава начиналась с того, что Козинцев зашиб молотком палец, и текст повести наполнился немыслимым количеством опечаток. А вообще-то Козинцев работал диссидентом в Дании, бродил по стране, подмечая тёмные стороны жизни и задаваясь всякими каверзными вопросами. Больше всех, пожалуй, запомнился Козолупов, предложенный одной народной сказительницей. Всякие там козины и козявины попрятались между строк, когда этот тип потянул одеяло на себя. Действие повести почему-то перенеслось в старинный сказочный лес с русалками, грибами и кощеями. Козолупов изъяснялся на каком-то необычном языке, отчасти стилизованном под «Домострой» попа Сильвестра, а отчасти на вызывающей молодёжной фене.

Главы, написанные каждым из нас, мы пытались соединить, выправить, превратить во что-то связное, придать тексту литературный вид. Но увы. Един во множестве лиц главный герой выскальзывал из-под пера, пользуясь нашей взаимной неуступчивостью, и начинал воротить сюжет по своему усмотрению. Мы по очереди одёргивали его, но всё равно какой-нибудь Козлачёв (машинист козлового крана) временами превращался в Козлаева (кавказского полевого командира) и обратно. Его невозможно было заставить следовать хоть какой-то логике образа, а всему виной были разноликие, взаимоисключающие фамилии персонажа.

Повторюсь: ну не бывают Великановы офисным планктоном, а Резвицкая игуменьей. Это с фамилией «Козловский» можно вытворять, что угодно. Но как я ни пытался заставить своего героя жить праведной сельской жизнью, сколько ни бился, эти соседские жлобы Козин, Козинцев и особенно Козолупов просто выталкивали моего парня то в сомнительный шоп-тур, то в унылый мир концептуальных духовных изысканий, а то и в откровенный криминал. Сцена с сереньким козликом в сказочном лесу, помню, привела меня в отчаяние.

Иногда случалось, наш герой одновременно находился в разных местах: Козлюк торговал козинаком в Козельске или сколачивал козлы для дров, а, например, полисмен Козлинг разоблачал игорный притон в Козенце, где забивали козла без козырей, и строго брал под козырёк. Никто не мог заставить строптивого героя действовать по правилам греческой трагедии и чтобы это устраивало всех. Не каждому из наших персонажей общение с кровными братьями шло на пользу. Сужу по своему Козловскому. На него дурно влиял этот несносный Козолупов, например, после очередной лесной вакханалии мой стал заикаться. Впрочем, и другим этот Козолупов не давал покою. Он только прикидывался иванушкой-дураком, а на деле был скотоложник, сам не мог очеловечиться и другим мешал. А такие, как, например, Козюля, были задуманы бесхребетными, легко подчиняющимися чужой воле. Козолупов подпаивал беднягу и угрозами заставлял исполнять псевдонародные частушки, из которых просто невозможно было вытравить семитский душок. Надо ли говорить, что пел Козюля тихим-претихим козлетоном.

Иногда я размышлял, что если нашему произведению суждено пополнить сокровищницу мировой литературы, то как важно было бы удачно назвать главного героя. Ну представьте темы школьного сочинения: «Вронский и Козолупов — связь через столетия», «Образ Козюли и российское народовластие». Нет, только Козловский! Мне по-прежнему хотелось поместить своего героя в обстановку нетронутой природы, сельского быта, насытить повесть неторопливыми раздумьями, созерцательностью, и мой Козловский был не против, но стоило мне прервать главку, как какой-нибудь Козлодеев прямо у меня под носом, обезвреживал террористов, вступал в НАТО и вообще вел себя по-свински. Козинцев — тот погрузился в нумерологию. А ещё беспокоило, что на страницах недописанной повести всё чаще кричали: «Мужчины, к столу!» Этот программный клич, кочующий из произведения в произведение неопытных авторов, означает лишь то, что русский писатель устал — устали его рука и его воображение — ему требуется отдых.

Только к финалу нам удалось сообща впихнуть наш собирательный образ в единое место действия, скрутить коллективное детище по рукам и ногам. Но было, к сожалению, поздно. Мой Козловский как-то увял, съёжился, постарел и почти отказался от мысли сделаться биологическим отцом.

В общем неплохо задуманная, добрая, умная, грустновато-ироничная повесть нам не удалась. Из-под нашего пера выползла плоская шрифтовая кишка, безликая, больная «проза», напоминающая скорее чьи-то мумифицированные останки, чем живую плоть. Я бы сравнил это с тем, как несколько капитанов, дёргая в разные стороны штурвал, топят пассажирское судно:

«Мой непотопляемый Козловский взмахивал вёслами спасательной шлюпки, быстро удаляясь от места крушения...»

Нет, плохо, плохо! Надо по-другому:

«Медленно погружался в пучину белый пароход « Козловский», а я стоял на палубе и...»

Стоп! Это надо чуть-чуть переделать, вот так:

«Козловский вцепился в бакен и с каким-то душевным нестроением наблюдал, как терпят бедствие его близкие».

Да, мой Козловский видел перед собой спокойное величавое море, в котором барахтались эстет Козырев, негритянский учёный Козлондоа и другие причастные лица. Белый пароход «Козловский» медленно лёг и черпнул бортом воду. Первым захлебнулся Козачонок. Поодаль шёл ко дну Козюля, увлекая за собой Козинцева (образумившийся диссидент), и вот вопль «Помогите!» из уст Козломойцева в последний раз пронёсся над водами. Дольше всех фыркал и брызгался неистовый Козолупов почему-то.

В этом месте я умылся из моря и прополоскал горло. Пенные волны сомкнулись над несостоявшимися художественными образами. И вот торжество овладело мной: химерам уже не вернуться домой. Никогда! Туда им и дорога...

Сообщение **ИМЯ** » 11 сен 2014, 09:18

А ещё Козловский чудно пел.

ИМЯ:А ещё Козловский чудно пел.

И если бы этого не было, то и рассказ Бакенщика был бы обречён...

Любые совпадения фамилий, времени и места действия, а также сходство с имевшими место реальными событиями просьба считать случайными.

Как-то не заметил я упоминания

об этом персонаже, увы...

Сообщение **Марго** » 13 сен 2014, 15:49

Сергей Титов:Как-то не заметил я упоминания
об этом персонаже, увы...

Может, об этом:

?

Марго:Может, об этом?

И об этом тоже, Марго.

Не забыли ли мы впопыхах о Козюльском?

О Родионове-Козельском тоже можно вспомнить: пожалуйста

Интересно. Надо будет почитать. Спасибо, Сергей!

Князь Мышкин:Интересно. Надо будет почитать. Спасибо, Сергей!

Что-то сдаётся мне, Князь, что Вы с ним знакомы...

Сергей Титов:Что-то сдаётся мне, Князь, что Вы с ним знакомы...

Заинтриговали, Сергей!

"Козловский" ⇐ Литературный клуб (публикации авторов)