Очень хорошие стихи ⇐ Интересное в литературе

[Марго]

* * *
Вечер нежный. Сумрак важный.
Гул за гулом. Вал за валом.
И в лицо нам ветер влажный
Бьет соленым покрывалом.

Все погасло. Все смешалось.
Волны берегом хмелели.
В нас вошла слепая радость —
И сердца отяжелели.

Оглушил нас хаос темный,
Одурманил воздух пьяный,
Убаюкал хор огромный:
Флейты, лютни и тимпаны...

(Осип Мандельштам, 1910)

[Князь Мышкин]

Андрей Вознесенский

Не славы и не коровы,
Не шаткой короны земной ‒
Пошли мне, Господь, второго, ‒
Чтоб вытянул петь со мной!

Прошу не любви ворованной,
Не милостей на денёк ‒
Пошли мне, Господь, второго, ‒
Чтоб не был так одинок.

Чтоб было с кем пасоваться,
Аукаться через степь,
Для сердца, не для оваций,
На два голоса спеть!

Чтоб кто-нибудь меня понял,
Не часто, ну, хоть разок,
Из раненых губ моих поднял
Царапнутый пулей рожок.

И пусть мой напарник певчий,
Забыв, что мы сила вдвоем,
Меня, побледнев от соперничества,
Прирежет за общим столом.

Прости ему. Пусть до гроба
Одиночеством окружён.
Пошли ему, Бог, второго ‒
Такого, как я и как он.

1971

[Елена]

Пляшет перед звёздами звезда,
Пляшет колокольчиком вода,
Пляшет шмель и в дудочку дудит,
Пляшет перед скинией Давид.

Плачет птица об одном крыле,
Плачет погорелец на золе,
Плачет мать над люлькою пустой,
Плачет крепкий камень под пятой.

А.Тарковский

Во вселенной наш разум счастливый
Ненадежное строит жилье,
Люди, звезды и ангелы живы
Шаровым натяженьем ее.
Мы еще не зачали ребенка,
А уже у него под ногой
Никуда выгибается пленка
На орбите его круговой.

Он же

[Князь Мышкин]

Тоже люблю Арсения Тарковского. Стихи проникновенные и в чём-то необычные.
Мудрая серьёзность что ли?

РУСАЛКА

Западный ветер погнал облака.
Забеспокоилась Клязьма-река.

С первого августа дочке неможется.
Вон как скукожилась черная кожица.

Слушать не хочет ершен да плотвиц,
Губ не сини́т и не красит ресниц.

— Мама-река моя, я не упрямая,
Что ж это с гребнем не сладит рука моя?

Глянула в зеркало ‒ я уж не та,
Канула в омут моя красота.

Замуж не вышла, детей не качала я,
Так почему ж я такая усталая?

Клонит ко сну меня, тянет ко дну,
Вот я прилягу, вот я усну.

— Свет мой, икринка, лягушечья спинушка,
Спи до весны, не кручинься, Иринушка!

1956

[Монгол]

***

Зима качает светофоры
пустыми крылышками вьюг,
с Преображенского собора
сдувая колокольный звук.

И торопливые фигурки
бормочут – Господи, прости,
и в занесенном переулке
стоит блестящее такси,

Но в том же самом переулке
среди сугробов и морен
легко зимою в Петербурге
прожить себе без перемен,

Пока рисует подоконник
на желтых краешках газет
непопулярный треугольник
любви, обыденности, бед,

И лишь Нева неугомонно
к заливу гонит облака,
дворцы, прохожих и колонны
и горький вымысел стиха.

(Иосиф Бродский. "Времена года")

[Марго]

***
Время года — зима. На границах спокойствие. Сны
переполнены чем-то замужним, как вязким вареньем.
И глаза праотца наблюдают за дрожью блесны,
торжествующей втуне победу над щучьим веленьем.

Хлопни оземь хвостом, и в морозной декабрьской мгле
ты увидишь, опричь своего неприкрытого срама —
полумесяц плывет в запыленном оконном стекле
над крестами Москвы, как лихая победа Ислама.

Куполов, что голов, да и шпилей — что задранных ног.
Как за смертным порогом, где встречу друг другу назначим,
где от пуза кумирен, градирен, кремлей, синагог,
где и сам ты хорош со своим минаретом стоячим.

Не купись на басах, не сорвись на глухой фистуле.
Коль не подлую власть, то самих мы себя переборем.
Застегни же зубчатую пасть. Ибо если лежать на столе,
то не все ли равно — ошибиться крюком или морем.

(Иосиф Бродский, 1967)

[rusak]

Распроданы журналы летних мод,
Идут дожди осеннего посола.
На целый тон понизился мой голос.
Умней я стала, может быть, на год,
А, может, на одну любовь мудрей.
Какая глупость — мой любовный опыт!
Хранить не стоит сношенную обувь,
Купить бы лучше новую скорей!
И вот живу совсем не по годам.
Кричу стихи во всё воронье горло!
Без боя занимаю новый город —
Так осень занимает города.
Так осень занимает города:
По веточкам развешивая флаги,
Уродуя старушечьи фаланги
И с ветром пробегаясь в бородах.
Нужна сюда ещё одна деталь —
Положим, бомж, на пляже, полулёжа...
Пейзаж без человека заторможен.
Спасибо, бомж, глядящий в никуда.
Теперь пейзаж закончен, оглянусь —
Всё верно в композиции природы.
Мы с бомжем одинаковой породы.
Внутри меня — нет дома, адрес пуст.
Внутри меня — нет дома, адрес пуст.
И тени — фас! — бросаются с фасадов.
В моём мозгу свирепствуют де Сады,
А сад плоды роняет наизусть.
Лоза гудит в преддверьи новых вин.
Платон мне друг, но истина дороже,
И нет её в вине, и в споре тоже,
И в бледной платонической любви.
Кругом — макулатура октября.
Поэты прячут в строки вожделенье.
Я дат не помню — смерти и рожденья,
Я помню лишь крещения обряд...
Я помню лишь крещения обряд,
Я помню лишь церковное венчанье,
Я помню отпеванье, поминанье...
И вехи эти — вне календаря.

Упали в почву тридцать семь семян,
А я ещё бы столько же хотела б!
Земля уже притягивает тело,
А небо тянет душу на себя.

(Елена Соснина)

[Князь Мышкин]

В ресторане

Никогда не забуду (он был, или не был,
Этот вечер): пожаром зари
Сожжено и раздвинуто бледное небо,
И на желтой заре — фонари.

Я сидел у окна в переполненном зале.
Где-то пели смычки о любви.
Я послал тебе черную розу в бокале
Золотого, как небо, аи.

Ты взглянула. Я встретил смущенно и дерзко
Взор надменный и отдал поклон.
Обратясь к кавалеру, намеренно резко
Ты сказала: "И этот влюблен".

И сейчас же в ответ что-то грянули струны,
Исступленно запели смычки...
Но была ты со мной всем презрением юным,
Чуть заметным дрожаньем руки...

Ты рванулась движеньем испуганной птицы,
Ты прошла, словно сон мой, легка...
И вздохнули духи, задремали ресницы,
Зашептались тревожно шелка.

Но из глуби зеркал ты мне взоры бросала
И, бросая, кричала: "Лови!.."
А монисто бренчало, цыганка плясала
И визжала заре о любви.

Александр Блок

19 апреля 1910

[rusak]

Почитал серию стихов Цветаевой о Блоке. Легенда о величии поэтессы быстро от меня улетучилась. Даже я пишу лучше.

[Марго]

***
Я с вызовом ношу его кольцо!
- Да, в Вечности - жена, не на бумаге. -
Его чрезмерно узкое лицо
Подобно шпаге.

Безмолвен рот его, углами вниз,
Мучительно-великолепны брови.
В его лице трагически слились
Две древних крови.

Он тонок первой тонкостью ветвей.
Его глаза - прекрасно-бесполезны! -
Под крыльями раскинутых бровей -
Две бездны.

В его лице я рыцарству верна,
- Всем вам, кто жил и умирал без страху! -
Такие - в роковые времена -
Слагают стансы - и идут на плаху.

(Марина Цветаева, 1914)


***
Знаю, умру на заре! На которой из двух,
Вместе с которой из двух - не решить по заказу!
Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел потух!
Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу!

Пляшущим шагом прошла по земле! - Неба дочь!
С полным передником роз! - Ни ростка не наруша!
Знаю, умру на заре! - Ястребиную ночь
Бог не пошлет по мою лебединую душу!

Нежной рукой отведя нецелованный крест,
В щедрое небо рванусь за последним приветом.
Прорезь зари - и ответной улыбки прорез...
- Я и в предсмертной икоте останусь поэтом!

(Марина Цветаева, 1920)

[Марго]

***
На шее мелких четок ряд,
В широкой муфте руки прячу,
Глаза рассеянно глядят
И больше никогда не плачут.

И кажется лицо бледней
От лиловеющего шелка,
Почти доходит до бровей
Моя незавитая челка.

И непохожа на полет
Походка медленная эта,
Как будто под ногами плот,
А не квадратики паркета.

А бледный рот слегка разжат,
Неровно трудное дыханье,
И на груди моей дрожат
Цветы небывшего свиданья.

(Анна Ахматова, 1913)


Вот за что я особенно люблю Ахматову, так это за ее талант портретно передать состояние души. "Я на правую руку надела перчатку с левой руки..." -- просто гениально!

[Елена]

Что в имени тебе моем?
Оно умрет, как шум печальный
Волны, плеснувшей в берег дальний,
Как звук ночной в лесу глухом.

Оно на памятном листке
Оставит мертвый след, подобный
Узору надписи надгробной
На непонятном языке.

Что в нем? Забытое давно
В волненьях новых и мятежных,
Твоей душе не даст оно
Воспоминаний чистых, нежных.

Но в день печали, в тишине,
Произнеси его тоскуя;
Скажи: есть память обо мне,
Есть в мире сердце, где живу я.
(А.С.Пушкин)

[vukvavav]

Ложатся добрые в кровать,
Жену целуя перед сном.
А злые станут ревновать
Под занавешенным окном.
А злые станут воровать —
Не может злой не делать зла.
А злые станут убивать —
Прохожего из-за угла.
И, окровавленный, полой,
Нож осторожно вытрет злой.

А в спальню доброго — луна
Глядит, бледна и зелена.
И злые снятся сны ему —
Про гильотину и тюрьму.
Он просыпается, крича,
Отталкивая палача.

А злой сидит в кафе ночном
За рюмкой терпкого вина.
И засыпает добрым сном,
Хотя ему и не до сна.
Во сне ему двенадцать лет,
Он в школу весело бежит
И там, на площади Виллет
Никто убитый не лежит.

Ирина Одоевцева, "Баллада о площади Виллет".

[Дзержицкий Владимир]

Вооруженный зреньем узких ос,
Сосущих ось земную, ось земную,
Я чую все, с чем свидеться пришлось,
И вспоминаю наизусть и всуе...

И не рисую я, и не пою,
И не вожу смычком черноголосым:
Я только в жизнь впиваюсь и люблю
Завидовать могучим, хитрым осам.

О, если б и меня когда-нибудь могло
Заставить, сон и смерть минуя,
Стрекало воздуха и летнее тепло
Услышать ось земную, ось земную...

Осип Мандельштам.

[Марго]

***
Замирая, следил, как огонь подступает к дровам.
Подбирал тебя так, как мотив подбирают к словам.

Было жарко поленьям, и пламя гудело в печи.
Было жарко рукам и коленям сплетаться в ночи...

Ветка вереска, черная трубочка, синий дымок.
Было жаркое пламя, хотел удержать, да не мог.

Ах, мотивчик, шарманка, воробышек, желтый скворец —
упорхнул за окошко, и песенке нашей конец.

Доиграла шарманка, в печи догорели дрова.
Как трава на пожаре, остались от песни слова.

Ни огня, ни пожара, молчит колокольная медь.
А словам еще больно, словам еще хочется петь.

Но у Рижского взморья все тише стучат поезда.
В заметенном окне полуночная стынет звезда.

Возле Рижского взморья, у кромки его берегов,
опускается занавес белых январских снегов.

Опускается занавес белый над сценой пустой.
И уходят волхвы за неверной своею звездой.

Остывает залив, засыпает в заливе вода.
И стоят холода, и стоят над землей холода.

(Юрий Левитанский, 1976)

[Дзержицкий Владимир]

Других ты любила, а мною бросалась —
А я ж неплохой человек, —
И в сердце моем голубая усталость,
Тобой я обманут навек.
Я в лес ухожу, тебе больше не веря,
Грустя на осенний мотив…
Примите ж меня, всевозможные звери,
В бесхитростный свой коллектив!

Вадим Шефнер.

[Марго]

***
Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером
подышать свежим воздухом, веющим с океана.
Закат догорал в партере китайским веером
и туча клубилась, как крышка концертного фортепьяно.

Четверть века назад ты питала пристрастье к люля и к финикам,
рисовала тушью в блокноте, немножко пела,
развлекалась со мной, но потом сошлась с инженером-химиком
и, судя по письмам, чудовищно поглупела.

Теперь тебя видят в церквях в провинции и в метрополии
на панихидах по общим друзьям, идущих теперь сплошною
чередой; и я рад, что на свете есть расстоянья более
немыслимые, чем между тобой и мною.

Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем
ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил,
но забыть одну жизнь — человеку нужна как минимум
еще одна жизнь. И я эту долю прожил.

Повезло и тебе: где еще, кроме разве что фотографии,
ты пребудешь всегда без морщин, молода, весела, глумлива?
Ибо время, столкнувшись с памятью, узнаёт о своем бесправии.
Я курю в темноте и вдыхаю гнилье отлива.

(Иосиф Бродский, 1989)

[Дзержицкий Владимир]

В больнице ну как-то паскудно проходит время.
Не то, чтобы долго, но как-то ужасно вяло.
Панели, панели, панели, панели, панели…
И ноги, торчащие из-под короткого одеяла.

Маруся с младенцем, девица годков шестнадцать,
Обходит тебя с неожиданно левых флангов.
Так хочется выжить, но как же нелепо драться
С букетом в руке из потертых кишечных шлангов.

Спешит носорог, неприступен, серьезен, хладен.
Идет носорог. К палате сто двадцать первой.
Чтоб девочка «в бледном» успела его погладить.
Медсестры – хорошие, впустят его наверно.

Наверно, наверно, наверно, неверно, верно…
На полдник – оладьи, на полночь – горшки и тапки.
И как хорошо уходить без оглядки, первым,
И так тяжело на беспечных от злости тявкать.

Иди носорог, растопчи безобразный кафель!
Летальный исход – это значит летать. Из кухни
Доносится запах аптеки и старых вафель.
А мама на вырост зачем-то купила туфли.

net_pointov, "Носорог".

[Дзержицкий Владимир]

Подходит ночь. Смешав и перепутав
Гул океана, книгу и бульвар,
Является в сознанье лилипутов
С неоспоримым правом Гулливер.

Какому-нибудь малышу седому
Несбыточный маршрут свой набросав,
Расположившись в их бреду как дома,
Еще он дышит солью парусов,

И мчаньем вольных миль, и черной пеной,
Фосфоресцирующей по ночам,
И жаждой жить, растущей постепенно,
Кончающейся, может быть, ничем.

И те, что в эту ночь других рожали,
На миг скрестивши кровь свою с чужой,
И человечеством воображали
Самих себя в ущельях этажей,

Те, чьи умы, чье небо, чьи квартиры
Вверх дном поставил сгинувший гигант,—
Обожжены отчаяньем сатиры,
Оскорблены присутствием легенд...

Не верят: «Он ничто. Он снился детям.
Он лжец и вор. Он, как ирландец, рыж».
И некуда негодованья деть им...
Вверху, внизу — шипенье постных рож.

«Назад!» — несется гул по свету, вторя
Очкастой и плешивой мелюзге...
А ночь. Растет. В глазах. Обсерваторий.
Сплошной туман. За пять шагов — ни зги.

Ни дымных кухонь. Ни бездомных улиц.
Двенадцать бьет. Четыре бьет. И шесть.
И снова. Гулливер. Стоит. Сутулясь.
Плечом. На тучу. Тяжко. Опершись.

А вы где были на заре? А вы бы
Нашли ту гавань, тот ночной вокзал,
Тот мрачный срыв, куда бесследно выбыл
Он из романа социальных зол?

Вот щелкающим, тренькающим писком
Запело утро в тысяче мембран:
«Ваш исполин не значится по спискам.
Он не существовал. Примите бром».

Павел Антокольский, "Гулливер".

[Марго]

.
Ранняя весна

С протяжным шорохом под мост уходит крига —
Зимы-гадальщицы захватанная книга,
Вся в птичьих литерах, в сосновой чешуе.
Читать себя велит одной, другой струе.

Эй, в черном ситчике, неряха городская,
Ну, здравствуй, мать-весна! Ты вон теперь какая:
Расселась — ноги вниз — на Каменном мосту
И первых ласточек бросает в пустоту.

Девчонки-писанки с короткими носами,
Как на экваторе, толкутся под часами
В древнеегипетских ребристых башмаках,
С цветами желтыми в русалочьих руках.

Как не спешить туда взволнованным студентам,
Французам в дудочках, с владимирским акцентом,
Рабочим молодым, жрецам различных муз
И ловким служащим, бежавшим брачных уз?

Но дворник с номером косится исподлобья,
Пока троллейбусы проходят, как надгробья,
И я бегу в метро, где, у Москвы в плену,
Огромный базилевс залег во всю длину.

Там нет ни времени, ни смерти, ни апреля,
Там дышит ровное забвение без хмеля,
И ровное тепло подземных городов,
И ровный узкий свист летучих поездов.

(Арсений Тарковский, 1958)

[Дзержицкий Владимир]

Владимир Высоцкий

Енгибарову — от зрителей

Шут был вор: он воровал минуты —
Грустные минуты, тут и там, —
Грим, парик, другие атрибуты
Этот шут дарил другим шутам.

В светлом цирке между номерами
Незаметно, тихо, налегке
Появлялся клоун между нами
Иногда в дурацком колпаке.

Зритель наш шутами избалован —
Жаждет смеха он, тряхнув мошной,
И кричит: “Да разве это клоун!
Если клоун — должен быть смешной!”

Вот и мы... Пока мы вслух ворчали:
“Вышел на арену, так смеши!” —
Он у нас тем временем печали
Вынимал тихонько из души.

Мы опять в сомненье — век двадцатый:
Цирк у нас, конечно, мировой, —
Клоун, правда, слишком мрачноватый —
Невеселый клоун, не живой.

Ну а он, как будто в воду канув,
Вдруг при свете, нагло, в две руки
Крал тоску из внутренних карманов
Наших душ, одетых в пиджаки.

Мы потом смеялись обалдело,
Хлопали, ладони раздробя.
Он смешного ничего не делал —
Горе наше брал он на себя.

Только — балагуря, тараторя, —
Все грустнее становился мим:
Потому что груз чужого горя
По привычке он считал своим.

Тяжелы печали, ощутимы —
Шут сгибался в световом кольце, —
Делались все горше пантомимы,
И морщины глубже на лице.

Но тревоги наши и невзгоды
Он горстями выгребал из нас —
Будто обезболивал нам роды, —
А себе - защиты не припас.

Мы теперь без боли хохотали,
Весело по нашим временам:
Ах, как нас прекрасно обокрали —
Взяли то, что так мешало нам!

Время! И, разбив себе колени,
Уходил он, думая свое.
Рыжий воцарился на арене,
Да и за пределами ее.

Злое наше вынес добрый гений
За кулисы — вот нам и смешно.
Вдруг — весь рой украденных мгновений
В нем сосредоточился в одно.

В сотнях тысяч ламп погасли свечи.
Барабана дробь — и тишина...
Слишком много он взвалил на плечи
Нашего — и сломана спина.

Зрители — и люди между ними —
Думали: вот пьяница упал...
Шут в своей последней пантомиме
Заигрался — и переиграл.

Он застыл — не где-то, не за морем —
Возле нас, как бы прилег, устав, —
Первый клоун захлебнулся горем,
Просто сил своих не рассчитав.

Я шагал вперед неукротимо,
Но успев склониться перед ним.
Этот трюк — уже не пантомима:
Смерть была — царица пантомим!

Этот вор, с коленей срезав путы,
По ночам не угонял коней.
Умер шут. Он воровал минуты —
Грустные минуты у людей.

Многие из нас бахвальства ради
Не давались: проживем и так!
Шут тогда подкрадывался сзади
Тихо и бесшумно — на руках...

Сгинул, канул он — как ветер сдунул!
Или это шутка чудака?..
Только я колпак ему — придумал, —
Этот клоун был без колпака.

[Дзержицкий Владимир]

Грустным тупозвоном в пятносинь потемок
Разбросался дождь по лужицам булавками.
Дрогнет и стучится мне в окно котенок –
Предосенний ветер – с перебитой лапкою.

Зачитаю душу строками Корана,
Опьяню свой страх Евангельским вином –
Свою жизнь несу я жертвенным бараном
И распятым вздохом, зная об ином.

Знаю, что нигде-то, в семьнебесной дали,
Мое имя шепчет звездный Зодиак.
Вот в туда мне вечность кузнечики сковали,
Стрекотаньем кузню свято затая.

Дрогнущий котенок – предосенний ветер
Мне в окно стучится с перебитой лапкою.
В пятносинь потемок, в предвечернем свете
Вколотил я тайну в лужицу булавками.

Александр Кусиков.

[Марго]

В лимузине

Она вошла в моторный лимузин,
Эскизя страсть в корректном кавалере,
И в хрупоте танцующих резин
Восстановила голос Кавальери.

Кто звал ее на лестнице: "Manon?"
И ножки ей в прохладном вестибюле,—
Хотя она и бросила: "Mais non!"* —
Чьи руки властно мехово обули?

Да все же он, пустой, как шантеклер,
Проборчатый, офраченный картавец,
Желательный для многих кавалер,
Использованный многими красавец.

О женщина! Зови его в турне,
Бери его, пожалуй, в будуары...
Но не води с собою на Массне:
"Письмо" Массне... оно не для гитары!..
________
* Но нет (франц.).

(Игорь Северянин, 1910)

[Patriot Хренов]

А "Письмо" Массне... это -- не "Элегия"?
А то я "Письмо" найти не сумел, а с "Элегии" уйти не смог... Особливо Шаляпина.

[Марго]

Думаю, что "письмо" Массне -- это его опера "Манон". Не зря же Северянин это письмо закавычил.