Писатели о писателях ⇐ Интересное в литературе

[OlgaNick]

OlgaNick, последняя цитата для Вас! Сочинение - проза нехудожественная.

Спасибо! Кстати, я начала читать "Корпорацию "Попс", за нее тоже большое спасибо))

[Penguin]

Дмитрий Быков
Маяковский
Главы из книги

[OlgaNick]

Penguin, спасибо за ссылку, очень интересно было почитать.

А я нашла, чем пополнить коллекцию:

Один директор музея говорил своей сотруднице-экскурсоводу:
- Понимаете, в вашей беседе с экскурсантами есть все, как в печке, которую начали топить: есть дрова, растопка, поддувало, труба, огонь. Но нет тяги.
Этот очень точный образ применим ко многим книгам. Все как будто в них есть: и герои, и язык, и сюжет, и ум автора, и знание им жизни. Нет только тяги. И вот дрова не пылают, а шипят, чадят, едва прогорают. И читать такие книги нет никакой возможности. Нет тяги.
- В. Солоухин

Это не о книгах ведь, а о тех, кто их так написал - "без тяги", - правильно? Хотя тут еще и от читателя кое-что зависит. Одному "нет тяги", а другой читает взахлеб.

А вот еще:

Когда читатель берет книгу и начинает ее читать у него в запасе сто копеек читательского внимания. Дальше все зависит от того, как построена книга. Эти сто копеек читатель может израсходовать на первых двадцати страницах или во всяком случае задолго до конца книги. Книга останется недочитанной.
Капиталом читательского внимания писатель должен распорядиться так, чтобы его хватило до конца, да еще и остался хотя бы грошик, выражающийся в восклицании: "Как жалко, что книга кончилась".
* * *
Одно время с полной серьезностью обсуждался вопрос о праве писателя на ошибку. Обсуждался он во всех газетах, и было решено так: "Писатель не имеет права ошибаться".
Нелепость этого очевидна. Ошибка (любая) не есть что-либо преднамеренное, но всегда непроизвольное, неожиданное и, главное, нежелательное для самого ошибающегося. Можно ли запретить людям падать в гололедицу, спотыкаться о неровности земного шара, проигрывать в шахматы? Ибо проигрыш в шахматы есть не что иное, как целая серия более или менее заметных ошибок.
* * *
Маяковский рождает соблазн к подражанию, и действительно многие пытаются подражать ему, очень многие.
Блок не рождает такого соблазна. Гора, как бы высока она ни была, зовет вскарабкаться на нее. Белоснежное пышное облако выше такого конкретного желания. Им любуемся, понимая всю его недоступность.
(он же)

[Avgust]

Солоухин - мой любимейший писатель. У меня всегда есть тяга его читать.

Что касается начала данной темы, где речь идет о Толстом, то напрашивается такое обобщение:

Вероятно, Лев Толстой потому бросил Анну под поезд, что ненавидел её, как Шекспира.

[vadim_i_z]

Penguin, а почему Екклесиаст?

[Avgust]

Penguin, спасибо огромное за рассказ Дмитрия Быкова! Получил истинное наслаждение и много узнал нового о моем любимом поэте.

[Penguin]

vadim_i_z, это такой аутотренинг...

[OlgaNick]

"Известие о моих литературных поползновениях Довлатов воспринял с таким видом, будто перед ним была курица, размахивающая дипломом Гарварда. Сделав полуучастливое, полупренебрежительное лицо, он заявил, что мне писателем не бывать. И даже не потому, что я совершенно бездарна. Судя по моим оценкам его рассказов, у меня есть литературный вкус, чувство языка и вообще кое-какое дарование. Но я никогда не стану писателем, потому что жизнь моя начисто лишена трагедии. "Литература - это расправа с самим собой, - назидательно говорил Сергей, - а ты к себе слишком хорошо относишься". На мои заверения, что я себя презираю, ненавижу, и что мне нет с собой места на земле, Довлатов возражал: "Недостаточно. Тебя погубит благополучие и оптимизм. В твоей жизни не только нет трагедии, в ней нет элементарное драмы". (Я до сих пор сожалею, что тогда, в пылу ссоры, не попросила Довлатова объяснить разницу между элементарной и усложненной драмой.) <...> Примерно так же за несколько лет до этого Бродский и Найман подрались, будучи не в состоянии решить, кто из них более одинок".
Людмила Штерн

[Букварёв]

Анна Щербинина.

"Два метра ростом, косая сажень в плечах - Довлатов сразу оказывался в центре внимания, вспоминают друзья и коллеги писателя. Свою физическую "избыточность" он компенсировал удивительной для русского писателя лаконичностью - яркие и емкие образы, насмешливо-сдержанная интонация, отсутствие пафоса и морализаторства - за это его любили современники, за это любят и сейчас, рассказывает коллега Довлатова и автор книги "Довлатов и окрестности" Александр Генис. Генис: Обычно писатель придумывает себе авторское эго, которое выше читателя, а у Довлатова оно не выше, не ниже, а вровень с читателем, и именно это обаяние делает его столь привлекательным для читателей разных поколений. Он никогда ничему не учит, и нельзя не быть ему за это благодарным. Настоящая популярность пришла к Довлатову в Соединенных Штатах - он печатался в эмигрантских изданиях и в лучших американских журналах. Сам Курт Воннегут писал Довлатову, что завидует его славе из-за статей в знаменитом "Нью-Йоркере". В Америке Довлатов издал 12 книг, в которые вошли и десятки рассказов, написанных еще в России. Ведь в Советском Союзе его не печатали, и познакомиться с творчеством Довлатова российский читатель смог только после его смерти. Но независимо от географии главными героями его творчества неизменно оставался он сам и люди, которые его окружали. То, как точно и иронично Довлатов описывал своих знакомых, нередко становилось причиной обид и размолвок. Но Довлатову можно простить всё, ведь беспощаднее всего в своих книгах он был к самому себе, -считает писатель, автор книги о Довлатове Валерий Попов. Попов: Между книгой и жизнью он всегда выбирал книгу. Он понимал, что написать надо так, как хочется, а не так как было. Так острее, так драматичнее. Довлатова-человека несправедливо путают с героем его книг, ведь несмотря на обилие биографических данных, это все-таки миф, созданный самим автором, убежден Генис. Генис: По-настоящему довлатовской прозу делает ее авторский персонаж, которого, конечно, ни в коем случае нельзя путать с самим автором. Довлатов создал свое альтер эго и именно оно сделало Сергея любимцем публики. Впрочем, некоторые из тех, кто знал Довлатова лично, предпочитают реального человека литературному герою. Так вспоминает Довлатова Галина Симакина - хранительница Тригорского, где писатель работал экскурсоводом в 70-е годы. Она тоже стала одним из персонажей его знаменитой повести "Заповедник". Симакина: Довлатов как личность был значительно талантливее Довлатова-литератора. Пока он здесь работал, он как бы поведение Пушкина на себя примерял. Не следуя никаким методическим рекомендациям, много и талантливо говорил о Пушкине и женщинах. В этом году к 70-летию писателя в заповеднике "Михайловское" открыли музей Довлатова. К юбилею же приурочили и довлатовский фестиваль в Таллине, который посетили полмиллиона человек, и литературные чтения в Санкт-Петербурге. Довлатова не стало 21 год назад. Сегодня специалисты анализируют его творчество, пытаясь отделить вымысел от правды, но, кажется, читателю все равно - Довлатова по-прежнему читают по всему миру, а по его книгам, которые в России давно разошлись на цитаты, иностранцы учат русский."

[OlgaNick]

"<...> Вспомните, что писатели, которых мы называем вечными или просто хорошими и которые пьянят нас, имеют один общий и весьма важный признак: они куда-то идут и Вас зовут туда же, и Вы чувствуете не умом, а всем своим существом, что у них есть какая-то цель, как у тени отца Гамлета, которая недаром приходила и тревожила воображение. У одних, смотря по калибру, цели ближайшие — крепостное право, освобождение родины, политика, красота или просто водка, как у Дениса Давыдова, у других цели отдаленные — бог, загробная жизнь, счастье человечества и т.п.

Лучшие из них реальны и пишут жизнь такою, какая она есть, но оттого, что каждая строчка пропитана, как соком, сознанием цели, Вы, кроме жизни, какая есть, чувствуете еще ту жизнь, какая должна быть, и это пленяет Вас. А мы? Мы! Мы пишем жизнь такою, какая она есть, а дальше — ни тпрру, ни ну... Дальше хоть плетями нас стегайте. У нас нет ни ближайших, ни отдаленных целей, и в нашей душе хоть шаром покати. Политики у нас нет, в революцию мы не верим, бога нет, привидений не боимся, а я лично даже смерти и слепоты не боюсь.

Кто ничего не хочет, ни на что не надеется и ничего не боится, тот не может быть художником. Болезнь это или нет — дело не в названии, но сознаться надо, что положение наше хуже губернаторского. Не знаю, что будет с нами через 10—20 лет, тогда, может быть, изменятся обстоятельства, но пока было бы опрометчиво ожидать от нас чего-нибудь действительно путного, независимо от того, талантливы мы или нет. Пишем мы машинально, только подчиняясь тому давно заведенному порядку, по которому одни служат, другие торгуют, третьи пишут... Вы и Григорович находите, что я умен. Да, я умен, по крайней мере настолько, чтобы не скрывать от себя своей болезни и не лгать себе и не прикрывать своей пустоты чужими лоскутьями вроде идей 60-х годов и т.п. <...>"
- А. П. Чехов, из письма А. С. Суворину (25.11.1892, Мелихово)

* * *

"Милая Лика, Вы выудили из словаря иностранных слов слово эгоизм и угощаете им меня в каждом письме. Назовите этим словом Вашу собачку.

Я ем, сплю и пишу в свое удовольствие? Я ем и сплю, потому что все едят и спят; даже Вы не чужды этой слабости, несмотря на всю Вашу воздушность. Что же касается писанья в свое удовольствие, то Вы, очаровательная, прочирикали это только потому, что не знакомы на опыте со всею тяжестью и с угнетающей силой этого червя, подтачивающего жизнь, как бы бы мелок он ни казался Вам.
<...>"
- А. П. Чехов, из письма Л. С. Мизиновой (01.09.1893, Мелихово)

[OlgaNick]

Сергей Солоух: "Я не считаю, что писатель - это профессия"
(из интервью с писателем)

— Когда и почему вы — горный инженер по образованию — начали писать прозу?

— Вы знаете, эта рыба гниет с другого конца. То есть правильным был бы иначе сформулированный вопрос: как так получилось, что, с самой юности вечно что-то сочиняя, вы вдруг стали горным инженером? Отвечу честно: случайно. Потому что не получилось стать физиком или авиаконструктором.

Иначе говоря, я не считаю, что писатель — это профессия. Не то чтобы отрицаю саму возможность зарабатывать и жить сочинительством, а попросту не представляю, как это может быть основным занятием в жизни. Ну, наверное, у автора фантастических рассказов о полете на Юпитер или историй про неуловимого сыщика… Но я не вижу смысла в подобном времяпрепровождении, не открывающем, а лишь умножающем давно существующие сущности. Все же мне кажется, что писатель — именно писатель, а не беллетрист и автор сценариев для сериалов, — это прежде всего, по определению, исследователь жизни. А значит, он должен, просто обязан жить этой самой жизнью, что-то знать, уметь, пройти через испытания, чтобы какие-то вещи, составляющие суть прожитого, если не понять, то почувствовать.

Иными словами, сочинительство — это прямое следствие того, что ты горный инженер, физик или специалист по расчету прочности крыльев. Одно другое обуславливает, а не заменяет.

— А существующая система писательских курсов, всякие семинары молодых писателей — Липки и прочее, Литературный институт, наконец, — все это, получается, настоящему писателю скорее вредит, чем помогает? И, кстати, вы ничего такого не оканчивали и не хотели никогда?

— Уроки ремесла никому не могут повредить. В московский период моей жизни я целый год ходил на семинары короткого рассказа Андрея Кучаева, совершенно необыкновенного человека и писателя, в которого был просто влюблен. Как девушка. Однажды пропустил ежегодный декабрьский дележ комнат между аспирантами в общаге только из-за того, что в этот же вечер был семинар Андрея на Писемского. Кто-то за меня вытянул комнату под крышей из сахарницы с нумерованными бумажками. Или из шапки, не знаю.

Это нормально, это нужно и прекрасно — как эпизод. Момент жизни. Беда не в самой по себе литературной учебе у близкого по духу мастера. Беда в том, что для многих, если не для большинства, все эти Липки и Софрино становятся не прологом к самостоятельному познанию жизни, с набором необходимого для этого поэтического инструментария, а пропуском в самое непоэтическое и противное всякой поэзии — в литературную жизнь и литературную среду. А грустным примером того, чем может кончить даже гениальный человек, варясь только в литературе и обществе себе подобных, служит Юрий Карлович Олеша. Незавидная, прямо скажем, участь.

Так что в смысле возможных соблазнов и опасностей лучше учиться заочно у Хемингуэя или графа Толстого, чем очно на Тверском бульваре. Хотя, конечно, беллетристу, человеку, озабоченному будущим местом в истории, я бы посоветовал обратное: именно в Литинституте обзавестись первыми связями и знакомствами.

Отсюда: http://expert.ru/expert/2011/43/ya-ne-s ... rofessiya/

[Penguin]

Горький в «Жизни Матвея Кожемякина» пишет:

«Страшна и горька мне не смерть, а вот эта одинокая, бесприютная жизнь горька и страшна. Как это случается и отчего: тьма тём людей на земле, а жил я средь них, будто и не было меня. Жил все в бедных мыслях про себя самого, как цыпленок в скорлупе, а вылупиться — не нашел силы. Думаю — и кажется мне: вот посетили меня мысли счастливые, никому неведомые и всем нужные, а запишешь их, и глядят они на тебя с бумаги, словно курносая мордва — все на одно лицо, а глаза у всех подслеповатые, красные от болезни и слезятся».