Олеся
Впервые - в газете "Киевлянин", 1898, №№ 300, 301, 304, 305, 306, 307, 308, 312, 313, 314, 315 318, 30 октября - 17 ноября, под названием "Олеся", с подзаголовком "Из воспоминаний о Волыни". В 1905 году повесть вышла в исправленной редакции отдельным изданием в "Библиотеке русских и иностранных писателей", вып. 18 и 19, СПб., изд. т-ва М. О. Вольф.
Готовя повесть для отдельного издания 1905 года, Куприн снял вступление, которым начинался газетный текст:
"Целыми днями мы бродили по болотам, то увязая по пояс в тине, то перепрыгивая с кочки на кочку, то пробираясь сквозь густую чащу аира и лозняка. "Господа, да идемте же домой,- говорил время от времени кто-нибудь из нас. - Ведь нельзя же, ей-богу, до ночи в болоте торчать". Мы соглашались уже с этим голосом благоразумия, но тут, как назло, чья-нибудь собака нападала на след бекаса, или подымался невдалеке целый утиный выводок... И опять нами овладевал неугасимый охотничий пыл.
В усадьбу мы возвращались обыкновенно после солнечного заката, едва держась на ногах от усталости, той хорошей, веселой усталости, которую дает только целый день, проведенный на охоте, нагулянный аппетит и ощущение полного ягдташа, оттягивающего плечо. Часто нас довозил до дому попутный мазур, возвращавшийся порожняком со своей пашни. Собаки наши еле тянулись за волами, свесив набок длинные розовые языки и останавливаясь около каждой лужи, чтобы торопливо лакнуть несколько капель грязной воды.
Зато какое наслаждение было, надев сухое белье и заменив болотные сапоги теплыми мягкими валенками, сидеть после обеда в ярко освещенной столовой перед рюмкой домашней наливки, крепкой и густой, как самый лучший ликер. Какую прелесть получали тогда все мелочные события этого дня! Их повторяли бесконечно, и все-таки каждый раз они вызывали снова: и веселый смех, и удивление, и досаду... у одного ружье затянуло: щелкнул сначала только пистон, а потом вдруг - бах! - и весь заряд полетел в небо... Другой великолепнейшим дуплетом убил пару уток. Третий... впрочем, кому же из охотников не знакомы эти волнующие, всегда немного неправдоподобные воспоминания?..
В один из таких вечеров наш милейший хозяин Иван Тимофеевич Порошин, лежа, по своему обыкновению, на широком турецком диване, рассказал нам несколько довольно любопытных местных преданий. Польщенный нашим вниманием, он в конце концов признался, что у него самого "произошел в жизни не совсем обыкновенный эпизод, в котором главную роль играла настоящая полесская колдунья".
- Боюсь я, что вы меня, старика, на смех поднимете,- добродушно прибавил Иван Тимофеевич,- а то бы я вам прочитал эту историю. Если уж говорить откровенно, то ведь и я когда-то пописывал... Вот и этот случай записал... Вышло что-то вроде маленькой повестушки, так, страничек в пятьдесят... Думал я сначала обработать ее, да так как-то она завалялась. Только вот что, господа... (он поглядел на нас поверх очков с доброю, нерешительной улыбкой). Я должен раньше сказать маленькое и довольно щекотливого свойства предисловие. Дело в том, что я вовсе не хочу поступать подобно тому автору, который, затащив приятеля послушать "маленький рассказец" и угостив его предварительно стаканом жидкого чая, устраивает ему самую коварную ловушку. Он припирает злополучного приятеля, для большей верности, в угол тяжелым письменным столом и затем без отдыха, без пощады, залпом прочитывает ему "рассказец" этак... в пятнадцать печатных листов... Поэтому, господа, убедительно прошу, если кого из вас устрашает перспектива полуторачасового чтения, то идите без стеснений в мой кабинет. Вам туда принесут ваши стаканы. И, уверяю вас, я ни капельки на это не обижусь: у меня никогда не было жилки авторского самолюбия.
Но никто после этого предисловия не тронулся с места; наоборот, все мы единодушно заинтересовались "повестушкой".
Иван Тимофеевич долго рылся в письменном столе и наконец вытащил тоненькую тетрадку, в обыкновенную четвертушку форматом, с пожелтевшими страницами и выцветшими чернилами.
Вот что он прочел".
Отбросив это вступление, Куприн как бы приблизил повесть к современности (как следовало из вступления, Иван Тимофеевич был уже стар, и эпизод с Олесей отодвигался тем самым в далекое прошлое). В остальном же текст отдельного издания "Олеси" полностью соответствовал газетному тексту повести.
В 1908 году при подготовке повести для собрания сочинений в "Московском книгоиздательстве"
Куприн снял подстрочные примечания, объясняющие местные слова:
"грубка - печка", "веселье - свадьба", "вышницы - ворота при въезде в деревню",
"закрутки - по народному суеверию, для того чтобы причинить кому-нибудь зло, надо только сделать у него в хлебе закрутку, то есть известным образом закрутить несколько колосьев", "зоря, зирька - звезда".
Многие иностранные слова были заменены русскими ("сизифова работа" - "тяжкая работа", "мистическая тоска" - "разъедающая тоска", "решительный ресурс" - "решительное средство" и т. п.). По сравнению с первоначальной редакцией в повести появляются небольшие добавления и уточнения. Так, после слов "порывались целовать у меня руки" появилась фраза: "старый обычай, оставшийся от польского крепостничества". К словам: "да она чужая была, из кацапок" - прибавлено "чи из цыганов".
Повесть первоначально предназначалась Куприным для "Русского богатства" (см прим. к рассказу "Лесная глушь") и, очевидно, должна была явиться вторым произведением "полесского цикла". Однако "Олеся" была отвергнута "Русским богатством". Можно предположить, что журнал отверг "Олесю" потому, что редакция не была согласна с тем, как Куприн изображал крестьянскую массу (самосуд перебродских крестьян над Олесей и т. п.). Это противоречило народническому направлению журнала.
http://a-i-kuprin.ru/books/item/f00/s00 ... t024.shtml 
Нормальное литературное ругательство...
Мобильная версия